В субботу, после уроков, Родион Васильевич Топчиев поехал в город, на почту. Отправил дяде письмо и забрал долгожданную посылку. Обратно в Елески вернулся затемно. Возница спешил, погонял приземистую лошадку по узкой лесной тропинке. Родиону не терпелось испробовать фонарь, вознице — выбраться скорее из леса, домой, где семья и иконы в углах…
Добавить в моё избранное
21 мин, 51 сек 6284
За зелёными кочками Топчиев различил черепичную крышу, декоративную надстройку, рожки дымоходов.
— Дальше не пойдёте?
«Нет, — ответили голубые глаза. — Конечно, нет».
— Что же, спасибо за прогулку. И приходите ко мне на урок. Уверяю, вам понравится.
Он зашлёпал по сочащейся влагой земле. Подошвы съезжали, колея норовила сбросить в топь. Оглянулся: Маши и след простыл.
Топчиев вздохнул. Он был солидарен со своим великим современником, Львом Николаевичем Толстым, писавшим, что женщина — главный камень преткновения в деятельности человека и помеха в его труде.
— И, как там, у Пушкина, — пробормотал Родион. — «Ты царь — живи один… дорогою своей иди, куда влечёт тебя свободный ум».
Ум влёк его к притаившемуся среди торфяников зданию.
Отторгнув Пушкина, вернулся Полонский:
Тишина пугает шорохом…
Только там, за речкой тинистою,
Что-то злое и порывистое
С гулом по лесу промчалося,
Словно смерти испугалося…
Злое и порывистое трепало траву и ветви сосенок, которые росли из воды, проклевав плёнку тины. Оплыли рвы, мертворождённые пруды оккупировала трясина. Скрылись в болоте садики для разведения рыбы. Не будет вальсов и праздных гостей, поджарых борзых. Помещик не постреляет бекасов и уток.
Царившее запустение сообщало мыслям мрачность.
Что со мной… Чего спасительного
Или хоть бы утешительного
Ожидать от лесу темного,
В сон и холод погруженного?
Родион перебежал на условную сушу по шатким мосткам.
Деревянный дом с зубчатыми фронтонами стоял, подтачиваемый топью. Выкрашенная в охристо-жёлтый штукатурка маскировала обшивку. Высокие, без наличников, арочные окна были врублены в стены. Фасад расчленён на горизонтальные полосы поэтажными тягами. Как стервятники, расхрабрившись, медленно крадутся к умирающему, подползало болото.
А что он надеялся здесь увидеть? Сложенные у порога бесхозные фонари с оптическим театром в подарок?
Топчиев двинулся к колодцу под прохудившимся навесом. Лужи хлюпали и засасывали ступни. Померещилось, что из флигеля кто-то пристально наблюдает за ним…
«Ничего не жди хорошего», — каркал Яков Полонский. В оригинале угроза адресовалась сопернику лирического героя, но Родион ощутил озноб и поморщился.
Бревенчатый оголовок колодца тонул в лишайнике. Стенки шахты слизко блестели.
Топчиев ухватился за рукоять, поднатужился. Скрипнул вал, ржавые шайбы, звякнула цепь. Ведро родилось из мрака, оплескало студёным.
— И впрямь жёлтая, — хмыкнул учитель и понюхал воду.
Что-то толкнуло в бок. Ведро ухнуло на дно колодца, грохоча о каменные стенки, разматывая цепь.
— Маша?
Побледневшая девушка смотрела на него взволнованно, точно желала предупредить.
— Молодец, девка, — раздался сиплый голос.
Топчиев воззрился на коренастого мужчину, идущего к ним по конному двору. У мужчины были длинные чёрные космы и хилые усы под орлиным носом. Грязь въелась в поры, измарала походную чугу.
Мужчина держал в руках заступ, из-за пояса торчал нож. Рот щерился недоброй усмешкой.
«Там, — говорила Авдотья Николаевна, — конюх Шипинин за порядком следит. Сумасшедший он».
У Топчиева запершило в горле. Был бы сам — дёрнул бы через торфяник, но Маша, прильнувшая к нему дрожащим телом, ищущая защиты, побуждала к поступкам иного рода.
— Простите за вторжение, — произнёс он. — Я Топчиев, Родион Васильевич, учитель из Елесков. А это…
— Ваньки Хромова дочка, — закончил за него мужчина. — И я в Елесках раньше жил. А нынче тут вот. Яшкой меня кличут, таким манером.
Он врезал черенок лопаты в почву.
— Сразу ясно, что вы, голубчик, не здешний. Иначе стереглись бы бесовской водицы, как деревенские стерегутся. Из колодца помещичьего пить нельзя. Черти поселятся. Кликушей станешь. Жёлтая, потому что слюна в ней. Машка-то вас, таким манером, уберегла.
Маша чиркнула подбородком по грудной клетке Топчиева. За двадцать два года ни одна девушка не была к нему настолько близка телесно. У Родиона Васильевича запершило пуще прежнего.
— Ладно, — сказал он, слегка отступая. — Я, Яков, с вашего позволения, сюда ещё заскочу, наберу воды для научного эксперимента.
— Милости просим, — осклабился Шипинин и поинтересовался у девушки: — А что, и ты, Машка, уходишь? Жаль, я бы тебя чаем угостил с мёдом паучьим. Таким манером. Ну нет, так нет. Зимой придёшь, куда денешься.
И он засмеялся надтреснутым смехом.
Возле озера Топчиев сказал помрачневшей и замкнувшейся Маше:
— Я, Мария, у дядюшки микроскоп запросил. Это прибор такой. С ним видно всё, что в воде обитает. Любая мелочь в стократном увеличении. Вот и поглядим, как немцы говорят, где собака зарыта.
— Дальше не пойдёте?
«Нет, — ответили голубые глаза. — Конечно, нет».
— Что же, спасибо за прогулку. И приходите ко мне на урок. Уверяю, вам понравится.
Он зашлёпал по сочащейся влагой земле. Подошвы съезжали, колея норовила сбросить в топь. Оглянулся: Маши и след простыл.
Топчиев вздохнул. Он был солидарен со своим великим современником, Львом Николаевичем Толстым, писавшим, что женщина — главный камень преткновения в деятельности человека и помеха в его труде.
— И, как там, у Пушкина, — пробормотал Родион. — «Ты царь — живи один… дорогою своей иди, куда влечёт тебя свободный ум».
Ум влёк его к притаившемуся среди торфяников зданию.
Отторгнув Пушкина, вернулся Полонский:
Тишина пугает шорохом…
Только там, за речкой тинистою,
Что-то злое и порывистое
С гулом по лесу промчалося,
Словно смерти испугалося…
Злое и порывистое трепало траву и ветви сосенок, которые росли из воды, проклевав плёнку тины. Оплыли рвы, мертворождённые пруды оккупировала трясина. Скрылись в болоте садики для разведения рыбы. Не будет вальсов и праздных гостей, поджарых борзых. Помещик не постреляет бекасов и уток.
Царившее запустение сообщало мыслям мрачность.
Что со мной… Чего спасительного
Или хоть бы утешительного
Ожидать от лесу темного,
В сон и холод погруженного?
Родион перебежал на условную сушу по шатким мосткам.
Деревянный дом с зубчатыми фронтонами стоял, подтачиваемый топью. Выкрашенная в охристо-жёлтый штукатурка маскировала обшивку. Высокие, без наличников, арочные окна были врублены в стены. Фасад расчленён на горизонтальные полосы поэтажными тягами. Как стервятники, расхрабрившись, медленно крадутся к умирающему, подползало болото.
А что он надеялся здесь увидеть? Сложенные у порога бесхозные фонари с оптическим театром в подарок?
Топчиев двинулся к колодцу под прохудившимся навесом. Лужи хлюпали и засасывали ступни. Померещилось, что из флигеля кто-то пристально наблюдает за ним…
«Ничего не жди хорошего», — каркал Яков Полонский. В оригинале угроза адресовалась сопернику лирического героя, но Родион ощутил озноб и поморщился.
Бревенчатый оголовок колодца тонул в лишайнике. Стенки шахты слизко блестели.
Топчиев ухватился за рукоять, поднатужился. Скрипнул вал, ржавые шайбы, звякнула цепь. Ведро родилось из мрака, оплескало студёным.
— И впрямь жёлтая, — хмыкнул учитель и понюхал воду.
Что-то толкнуло в бок. Ведро ухнуло на дно колодца, грохоча о каменные стенки, разматывая цепь.
— Маша?
Побледневшая девушка смотрела на него взволнованно, точно желала предупредить.
— Молодец, девка, — раздался сиплый голос.
Топчиев воззрился на коренастого мужчину, идущего к ним по конному двору. У мужчины были длинные чёрные космы и хилые усы под орлиным носом. Грязь въелась в поры, измарала походную чугу.
Мужчина держал в руках заступ, из-за пояса торчал нож. Рот щерился недоброй усмешкой.
«Там, — говорила Авдотья Николаевна, — конюх Шипинин за порядком следит. Сумасшедший он».
У Топчиева запершило в горле. Был бы сам — дёрнул бы через торфяник, но Маша, прильнувшая к нему дрожащим телом, ищущая защиты, побуждала к поступкам иного рода.
— Простите за вторжение, — произнёс он. — Я Топчиев, Родион Васильевич, учитель из Елесков. А это…
— Ваньки Хромова дочка, — закончил за него мужчина. — И я в Елесках раньше жил. А нынче тут вот. Яшкой меня кличут, таким манером.
Он врезал черенок лопаты в почву.
— Сразу ясно, что вы, голубчик, не здешний. Иначе стереглись бы бесовской водицы, как деревенские стерегутся. Из колодца помещичьего пить нельзя. Черти поселятся. Кликушей станешь. Жёлтая, потому что слюна в ней. Машка-то вас, таким манером, уберегла.
Маша чиркнула подбородком по грудной клетке Топчиева. За двадцать два года ни одна девушка не была к нему настолько близка телесно. У Родиона Васильевича запершило пуще прежнего.
— Ладно, — сказал он, слегка отступая. — Я, Яков, с вашего позволения, сюда ещё заскочу, наберу воды для научного эксперимента.
— Милости просим, — осклабился Шипинин и поинтересовался у девушки: — А что, и ты, Машка, уходишь? Жаль, я бы тебя чаем угостил с мёдом паучьим. Таким манером. Ну нет, так нет. Зимой придёшь, куда денешься.
И он засмеялся надтреснутым смехом.
Возле озера Топчиев сказал помрачневшей и замкнувшейся Маше:
— Я, Мария, у дядюшки микроскоп запросил. Это прибор такой. С ним видно всё, что в воде обитает. Любая мелочь в стократном увеличении. Вот и поглядим, как немцы говорят, где собака зарыта.
Страница 4 из 7
