В субботу, после уроков, Родион Васильевич Топчиев поехал в город, на почту. Отправил дяде письмо и забрал долгожданную посылку. Обратно в Елески вернулся затемно. Возница спешил, погонял приземистую лошадку по узкой лесной тропинке. Родиону не терпелось испробовать фонарь, вознице — выбраться скорее из леса, домой, где семья и иконы в углах…
Добавить в моё избранное
21 мин, 51 сек 6285
Слюна воду желтит или танин и гумусовая кислота. Мы с вами, Мария, наукой чертей истребим.
Он показал болоту компактный свой кулачок, а Маша робко улыбнулась.
«Repetitio est mater studiorum» — твердили преподаватели, перекладывая свои обязанности в неподъёмный мешок домашних заданий. Бессвязные учебники вгоняли в тоску. Скучные лекции усыпляли почище морфия. Уже тогда Топчиев усвоил: не вдолбить знания, а привить к ним страсть — основная задача учителя. И на тернистом пути не обойтись без опытов и наглядных пособий.
Сельская детвора души не чаяла в Родионе Васильевиче. Изголодавшиеся умы ловили каждое его слово, за право первым посмотреть иллюстрацию дрались братья Прохоровы, туаматрон с кланяющимся цирковым медведем вызывал бурные аплодисменты (заглядывающий на уроки пропойца Игнатов крестился и подозревал Топчиева в ворожбе).
Но властителем детских фантазий был, безусловно, волшебный фонарь. Ученики вытягивались во фронт, столбенели, а Родион вставлял в фонарь стекло с собственноручными рисунками или родной литографией, запаливал горелку, регулировал объектив. Под дружный выдох на стене появлялась картинка. Африканские слоны, чудо-юдо киты, восьминоги, небоскрёбы Нью-Йорка.
Приходила в школу и Маша, праздничная, чарая. В приталенной самотканой кофточке или ситцевом сарафане, с ниткой янтаря на белой шее, с золотыми лентами в волосах.
Однажды приключился конфуз: учитель вещал о жителях морских бездн, и краб гомалохуния вдруг покинул надлежащий ему квадрат. Кожух фонаря фыркнул паром, вода в конденсаторе закипела, запузырилась. Топчиев дотронулся до заслонки и ойкнул: металл обжёг кожу. Маша оказалась подле него, встревоженная, готовая дуть на пальцы.
— Я в порядке, — сказал он. — Глицерину добавим, кипеть не будет! Да, мужики?
— Да! — загомонили девочки и мальчики.
Ночами ему снилось, что из Парижа, от самого синьора Барду, в Елески доставили астрономическую трубу…
Но и без труб, с фонариками, заклеенными красной папиросной бумагой, он водил детей к холму изучать потоки метеоритов созвездия Андроменид и Геменид.
Стряпня Авдотьи Николаевны была простой, но сытной и обильной. На сливухе из сала и проса, на забеленных молоком щах и хлебе, располнел Родион Васильевич.
В конце ноября, зайдя к хозяйке, услышал из хаты её голос:
— Тридцатая, тридцать пятая… сороковая.
— Сорок штук, таким манером. — Вторил ей хрипло мужчина.
— Забирай и катись к своим лешакам да болотницам, — серчала Авдотья Николаевна. — Избу мне провонял.
— А в избе-то ты, голубушка, за чьи деньги красоту навела? Ходики вон купила, не на полатях с соломой спишь, а на кровати, как городская. Чай, меня, зловонного лешака, благодарить надобно.
— Деньги не твои! Помещичьи деньги.
— А что, — насмехался мужчина, — помещик их тебе сам таким манером ссудил? Или ты под иконами ворованное у меня берёшь?
— Дурак помещик, нанял лису курятник охранять.
— А ты жалуйся. Губернатору письма пиши. Императору вдругорядь. Ты же грамотная.
— Всё, чёрт тебе кишки выпусти! Иди, иди отседова!
Родион схоронился за тыном и смотрел, как из дома выходит Шипинин. Подмышками конюх нёс рулоны белой материи, быстро пачкающейся о его грязную чугу.
По вечерам они с Машей сидели на школьных ступеньках. Дико было вспоминать Верочку Гречихину с её жареными каштанами и французским прононсом. Верочка сейчас в консерватории вкушает Шестую симфонию Чайковского в интерпретации Артура Никиша, а Топчиев на краю света, и Маша слушает его, затаив дыхание.
— Недавно, — говорил Родион, — Знаменитый профессор Пинккеринг произвёл настоящий фурор в селенографии. Он доказал, что Гавайские вулканы похожи на лунные кратеры, как близнецы. На примере Гавайев он предположил, что скалы луны сформировались в процессе извержения лавы. И вон те ложбинки, это следы эрозии, а гребни — боковые морены. А пятна… ну, есть гипотеза, что это лунные леса, но лично я сомневаюсь…
Зимой 1907 года в Москве помощник придворного кинооператора эльзасец Жозеф-Луи Мундвиллер Жорж Мейер снимал заснеженные улицы, осетров и грибочки на рынке, городового у Царь-пушки, симпатичных лыжниц и таратайки с почтенной публикой. А в семистах вёрстах Родион Васильевич Топчиев вмёрз в лежанку и боялся сдвинуться с кое-как нагретого пяточка. Печь цедила нещедрое тепло, уплетала дровишки. Предстояло идти в метель за порцией топлива. Попытки сосредоточиться на чтении «Минералогии и геологии» Пабста и Зипперта не имели успеха, дремота брала верх.
Когда в дверь заколотили, Топчиев подумал сонно:
«Игнатов водочку клянчить пришли».
Он поплёлся через комнату, кутаясь в овчинный тулуп, отпер, и сон выветрился.
— Иван?
Хромов грубо отпихнул учителя.
— Где она?
— Маша? Я не видел её сегодня.
Он показал болоту компактный свой кулачок, а Маша робко улыбнулась.
«Repetitio est mater studiorum» — твердили преподаватели, перекладывая свои обязанности в неподъёмный мешок домашних заданий. Бессвязные учебники вгоняли в тоску. Скучные лекции усыпляли почище морфия. Уже тогда Топчиев усвоил: не вдолбить знания, а привить к ним страсть — основная задача учителя. И на тернистом пути не обойтись без опытов и наглядных пособий.
Сельская детвора души не чаяла в Родионе Васильевиче. Изголодавшиеся умы ловили каждое его слово, за право первым посмотреть иллюстрацию дрались братья Прохоровы, туаматрон с кланяющимся цирковым медведем вызывал бурные аплодисменты (заглядывающий на уроки пропойца Игнатов крестился и подозревал Топчиева в ворожбе).
Но властителем детских фантазий был, безусловно, волшебный фонарь. Ученики вытягивались во фронт, столбенели, а Родион вставлял в фонарь стекло с собственноручными рисунками или родной литографией, запаливал горелку, регулировал объектив. Под дружный выдох на стене появлялась картинка. Африканские слоны, чудо-юдо киты, восьминоги, небоскрёбы Нью-Йорка.
Приходила в школу и Маша, праздничная, чарая. В приталенной самотканой кофточке или ситцевом сарафане, с ниткой янтаря на белой шее, с золотыми лентами в волосах.
Однажды приключился конфуз: учитель вещал о жителях морских бездн, и краб гомалохуния вдруг покинул надлежащий ему квадрат. Кожух фонаря фыркнул паром, вода в конденсаторе закипела, запузырилась. Топчиев дотронулся до заслонки и ойкнул: металл обжёг кожу. Маша оказалась подле него, встревоженная, готовая дуть на пальцы.
— Я в порядке, — сказал он. — Глицерину добавим, кипеть не будет! Да, мужики?
— Да! — загомонили девочки и мальчики.
Ночами ему снилось, что из Парижа, от самого синьора Барду, в Елески доставили астрономическую трубу…
Но и без труб, с фонариками, заклеенными красной папиросной бумагой, он водил детей к холму изучать потоки метеоритов созвездия Андроменид и Геменид.
Стряпня Авдотьи Николаевны была простой, но сытной и обильной. На сливухе из сала и проса, на забеленных молоком щах и хлебе, располнел Родион Васильевич.
В конце ноября, зайдя к хозяйке, услышал из хаты её голос:
— Тридцатая, тридцать пятая… сороковая.
— Сорок штук, таким манером. — Вторил ей хрипло мужчина.
— Забирай и катись к своим лешакам да болотницам, — серчала Авдотья Николаевна. — Избу мне провонял.
— А в избе-то ты, голубушка, за чьи деньги красоту навела? Ходики вон купила, не на полатях с соломой спишь, а на кровати, как городская. Чай, меня, зловонного лешака, благодарить надобно.
— Деньги не твои! Помещичьи деньги.
— А что, — насмехался мужчина, — помещик их тебе сам таким манером ссудил? Или ты под иконами ворованное у меня берёшь?
— Дурак помещик, нанял лису курятник охранять.
— А ты жалуйся. Губернатору письма пиши. Императору вдругорядь. Ты же грамотная.
— Всё, чёрт тебе кишки выпусти! Иди, иди отседова!
Родион схоронился за тыном и смотрел, как из дома выходит Шипинин. Подмышками конюх нёс рулоны белой материи, быстро пачкающейся о его грязную чугу.
По вечерам они с Машей сидели на школьных ступеньках. Дико было вспоминать Верочку Гречихину с её жареными каштанами и французским прононсом. Верочка сейчас в консерватории вкушает Шестую симфонию Чайковского в интерпретации Артура Никиша, а Топчиев на краю света, и Маша слушает его, затаив дыхание.
— Недавно, — говорил Родион, — Знаменитый профессор Пинккеринг произвёл настоящий фурор в селенографии. Он доказал, что Гавайские вулканы похожи на лунные кратеры, как близнецы. На примере Гавайев он предположил, что скалы луны сформировались в процессе извержения лавы. И вон те ложбинки, это следы эрозии, а гребни — боковые морены. А пятна… ну, есть гипотеза, что это лунные леса, но лично я сомневаюсь…
Зимой 1907 года в Москве помощник придворного кинооператора эльзасец Жозеф-Луи Мундвиллер Жорж Мейер снимал заснеженные улицы, осетров и грибочки на рынке, городового у Царь-пушки, симпатичных лыжниц и таратайки с почтенной публикой. А в семистах вёрстах Родион Васильевич Топчиев вмёрз в лежанку и боялся сдвинуться с кое-как нагретого пяточка. Печь цедила нещедрое тепло, уплетала дровишки. Предстояло идти в метель за порцией топлива. Попытки сосредоточиться на чтении «Минералогии и геологии» Пабста и Зипперта не имели успеха, дремота брала верх.
Когда в дверь заколотили, Топчиев подумал сонно:
«Игнатов водочку клянчить пришли».
Он поплёлся через комнату, кутаясь в овчинный тулуп, отпер, и сон выветрился.
— Иван?
Хромов грубо отпихнул учителя.
— Где она?
— Маша? Я не видел её сегодня.
Страница 5 из 7
