В субботу, после уроков, Родион Васильевич Топчиев поехал в город, на почту. Отправил дяде письмо и забрал долгожданную посылку. Обратно в Елески вернулся затемно. Возница спешил, погонял приземистую лошадку по узкой лесной тропинке. Родиону не терпелось испробовать фонарь, вознице — выбраться скорее из леса, домой, где семья и иконы в углах…
Добавить в моё избранное
21 мин, 51 сек 6286
— Врёшь! — крестьянин хлестнул горячечным взором.
В эту секунду гулкое эхо взрыва достигло деревни, задребезжало медью. Точно черти похитили у архангела трубу и баловались с ней. Всполошились лесные птицы, взвыли цепные псы, и что-то ещё взвыло в метельной мгле, в безлунной ночи. Скоро перекрестилась Авдотья Николаевна, не она ли продала безумному Шипинину серу и порох для дьявольского набата? Братья Прохоровы проснулись на печи, им почудилось, что кто-то скребёт по крыше когтями. Пьяница Игнатов рухнул около курника и больше не вставал: к полночи его зрачки затянул лёд и снег набился в глотку. Далеко от Елесков, в Ревеле, помещик Ростовцев выронил бокал с шампанским и уставился в окно; там бесновались, царапались туманные призраки его грехов.
— Пушка старого Ростовцева, — прошептал Иван и обмяк.
«Зимой придёшь», — сказал конюх Маше, словно была между ними тайна, сговор.
— Эй, вы? — Топчиев тряхнул Хромова, — что случилось в поместье шесть лет назад?
Крестьянин с трудом сфокусировал на учителе.
— Мы грязь таскали, — произнёс он отрывисто. — Я, Степан, земля ему пухом, и Яшка. Степан заступ в кочку воткнул, а кочка лопнула, в ней газ был. Степан наглотался, раскашлялся. Мы — к нему.
Шёпот крестьянина путался в бороде, незримая ноша гнула хребет.
— В кочке лежало существо. Мёртвое, мы решили. Вроде женщины, но ростком с аршин. Шкура чёрная, дублённая, руки скрючены. Нечестивые мощи…
«Торфяная мумия», — подумал Топчиев, но перебивать Хромова не стал.
— Яшка, как бес вселился, обнял болотницу и давай хороводить. Кричит, был бобылём, а тут невесту Леший подсунул. И вижу я дочку, идёт к нам по тропке. А болотница… она глаза открыла. Клянусь, зенки свои белые открыла и посмотрела на Машу. Доченька моя сознания лишилась, и речи тоже. Стёпка умер. А Хромов… он на болотной девке помешался. Городит, что у неё в услужении, что оживёт она и будет властвовать лесами и болотами, а он при ней женихом. Ростовцева запугал, выжил из усадьбы. И про Машеньку говорил…
— Что? — воскликнул Топчиев, — Что говорил?
— Что приглянулась Маша болотнице. И рано или поздно болотница её позовёт…
— Позовёт, значит!
Родион обувал валенки. Мышцы деревенели от злости и страха за девушку, но сердце стучало ровно. Дед его с таким стуком на османов шёл.
— За мной, — приказал коротко. Хромов повиновался.
Вьюга слепила, опаляла, белой великаншей бродила за кривым частоколом леса. Деревья ломались и падали в топь. Юркие тени плясали на парубке, словно анчутки, болотницы, роговые и прочие отпрыски одноглазого Лиха, кутили, разбуженные залпом.
Из-за мельтешения снежной крупы казалось, что усадьба ворочается в темноте. Окно слева от портика горело зыбким болотным огоньком.
— В гости, таким манером, пожаловали? — справился чёрный силуэт у цокольной аркады.
— Где она? — выкрикнул Хромов и взвесил прихваченный по дороге топорик. — Где Маша, гад?
— Эх, Иван-Иван, — укорил Шипинин. — На друга бранишься.
Он усмехнулся хищно.
— Гостей нынче будет пруд-пруди. Я таким манером знак подал, пригласил. Владычица нынче рождается.
— Прекратите! — вступил в разговор Родион. Он торопился, внутренне опасаясь, что безумие конюха может быть заразительным. Тени лезли из колодца, ползали по фасаду усадьбы… — Где Маша?
— В покоях помещичьих, — лукаво ответил Шипинин. — Короновать её, голубушку, будут.
— О чём вы, чёрт вас дери?
— Ну как же? Марья Ивановна мамой сегодня станет. Кукушка, как откопали мы её, Машу приглядела. Яйцо ей дала — высиживай. Яйцо во рту носится, оттого молчала она. Шесть годков таким манером на высиживание ушло. Я пока гнездо устраивал, как велела Владычица.
— Довольно, — отрубил Родион и ринулся к дверям усадьбы. Хромов не отставал.
— Галопом, лошадки! — хохотал безумец.
Массивные двери распахнулись под напором. Мужчины не сразу поняли, что видят. Всё пространство до широкой лестницы занимали простыни. Они висели на бельевых верёвках и образовывали подобие лабиринта. Паутина бечёвки оплела каминную залу, спускались с балок перекрытий верёвочные струны и на них поодиночке и гроздьями болтались волшебные фонари. Иные стояли на стульях в секциях лабиринта, десятки фонариков. Промозглый, пахнущий гнилью сквозняк колыхал ткань, раскачивал фантаскопы. В закутах усадьбы перешёптывалась тьма. Слабый, мерцающий свет струился со второго этажа, и Топчиев устремился к нему напролом, сквозь податливые стенки лабиринта, цепляя фонари и ныряя под бельё. Ткань влажно трогала лицо.
Он преодолел преграды, взбежал по лестнице. К светящемуся дверному проёму, к тошнотворному запаху разложения и могилы.
Комната была просторной, но втрое сузилась с тех пор, как отшельник свил здесь гнездо. Слой грязи покрывал стены, пол, потолок.
В эту секунду гулкое эхо взрыва достигло деревни, задребезжало медью. Точно черти похитили у архангела трубу и баловались с ней. Всполошились лесные птицы, взвыли цепные псы, и что-то ещё взвыло в метельной мгле, в безлунной ночи. Скоро перекрестилась Авдотья Николаевна, не она ли продала безумному Шипинину серу и порох для дьявольского набата? Братья Прохоровы проснулись на печи, им почудилось, что кто-то скребёт по крыше когтями. Пьяница Игнатов рухнул около курника и больше не вставал: к полночи его зрачки затянул лёд и снег набился в глотку. Далеко от Елесков, в Ревеле, помещик Ростовцев выронил бокал с шампанским и уставился в окно; там бесновались, царапались туманные призраки его грехов.
— Пушка старого Ростовцева, — прошептал Иван и обмяк.
«Зимой придёшь», — сказал конюх Маше, словно была между ними тайна, сговор.
— Эй, вы? — Топчиев тряхнул Хромова, — что случилось в поместье шесть лет назад?
Крестьянин с трудом сфокусировал на учителе.
— Мы грязь таскали, — произнёс он отрывисто. — Я, Степан, земля ему пухом, и Яшка. Степан заступ в кочку воткнул, а кочка лопнула, в ней газ был. Степан наглотался, раскашлялся. Мы — к нему.
Шёпот крестьянина путался в бороде, незримая ноша гнула хребет.
— В кочке лежало существо. Мёртвое, мы решили. Вроде женщины, но ростком с аршин. Шкура чёрная, дублённая, руки скрючены. Нечестивые мощи…
«Торфяная мумия», — подумал Топчиев, но перебивать Хромова не стал.
— Яшка, как бес вселился, обнял болотницу и давай хороводить. Кричит, был бобылём, а тут невесту Леший подсунул. И вижу я дочку, идёт к нам по тропке. А болотница… она глаза открыла. Клянусь, зенки свои белые открыла и посмотрела на Машу. Доченька моя сознания лишилась, и речи тоже. Стёпка умер. А Хромов… он на болотной девке помешался. Городит, что у неё в услужении, что оживёт она и будет властвовать лесами и болотами, а он при ней женихом. Ростовцева запугал, выжил из усадьбы. И про Машеньку говорил…
— Что? — воскликнул Топчиев, — Что говорил?
— Что приглянулась Маша болотнице. И рано или поздно болотница её позовёт…
— Позовёт, значит!
Родион обувал валенки. Мышцы деревенели от злости и страха за девушку, но сердце стучало ровно. Дед его с таким стуком на османов шёл.
— За мной, — приказал коротко. Хромов повиновался.
Вьюга слепила, опаляла, белой великаншей бродила за кривым частоколом леса. Деревья ломались и падали в топь. Юркие тени плясали на парубке, словно анчутки, болотницы, роговые и прочие отпрыски одноглазого Лиха, кутили, разбуженные залпом.
Из-за мельтешения снежной крупы казалось, что усадьба ворочается в темноте. Окно слева от портика горело зыбким болотным огоньком.
— В гости, таким манером, пожаловали? — справился чёрный силуэт у цокольной аркады.
— Где она? — выкрикнул Хромов и взвесил прихваченный по дороге топорик. — Где Маша, гад?
— Эх, Иван-Иван, — укорил Шипинин. — На друга бранишься.
Он усмехнулся хищно.
— Гостей нынче будет пруд-пруди. Я таким манером знак подал, пригласил. Владычица нынче рождается.
— Прекратите! — вступил в разговор Родион. Он торопился, внутренне опасаясь, что безумие конюха может быть заразительным. Тени лезли из колодца, ползали по фасаду усадьбы… — Где Маша?
— В покоях помещичьих, — лукаво ответил Шипинин. — Короновать её, голубушку, будут.
— О чём вы, чёрт вас дери?
— Ну как же? Марья Ивановна мамой сегодня станет. Кукушка, как откопали мы её, Машу приглядела. Яйцо ей дала — высиживай. Яйцо во рту носится, оттого молчала она. Шесть годков таким манером на высиживание ушло. Я пока гнездо устраивал, как велела Владычица.
— Довольно, — отрубил Родион и ринулся к дверям усадьбы. Хромов не отставал.
— Галопом, лошадки! — хохотал безумец.
Массивные двери распахнулись под напором. Мужчины не сразу поняли, что видят. Всё пространство до широкой лестницы занимали простыни. Они висели на бельевых верёвках и образовывали подобие лабиринта. Паутина бечёвки оплела каминную залу, спускались с балок перекрытий верёвочные струны и на них поодиночке и гроздьями болтались волшебные фонари. Иные стояли на стульях в секциях лабиринта, десятки фонариков. Промозглый, пахнущий гнилью сквозняк колыхал ткань, раскачивал фантаскопы. В закутах усадьбы перешёптывалась тьма. Слабый, мерцающий свет струился со второго этажа, и Топчиев устремился к нему напролом, сквозь податливые стенки лабиринта, цепляя фонари и ныряя под бельё. Ткань влажно трогала лицо.
Он преодолел преграды, взбежал по лестнице. К светящемуся дверному проёму, к тошнотворному запаху разложения и могилы.
Комната была просторной, но втрое сузилась с тех пор, как отшельник свил здесь гнездо. Слой грязи покрывал стены, пол, потолок.
Страница 6 из 7
