Ковeр-самолeт

Дома ковер был намертво привешен к стене. Полуродственница Марья -толстая и головой жабообразная — посмотрев, вскинула руки и закричала:«Гага-га!». Так она всегда говорила в хороших случаях. Шлепнув ее под зад, Раиса Михайловна ушла на кухню — жарить. Весело хрустело на сковородкечто-то живое и юркое. Булькала вода в кране и в голове Марьи. У нее былвыходной день и, развалясь на диване, она считала свои пальцы, казавшиеся ейтенью.

Пошарила вокруг себя этой тенью и, обнаружив спички, закурила.

Трехлетний карапуз Андрюша — сын Раисы Михайловны, весь беленький и слицом, похожим на мед, — понимающе резвился на полу. Больше никого не было:отец Андрюши уехал в командировку.

Икнув, Марья, как истукан, из которого выливалось тесто, вышла накухню.

— Я вернусь, — сказала она.

— Да, да, — хлопотала Раиса Михайловна около плиты.

Через полчаса хозяйка вошла в комнату, где резвился ее малыш. Иостановилась, словно увидела страшное чудо.

Андрюшенька — счастливо поблескивая глазками — вовсю, упоенно резалножницами новый ковер. Не так уж он много и преуспел — по малости силенок -но вещь была испорчена. Мамаша все столбенела и столбенела. Казалось, у неене мог открыться даже рот. Мокрота появилась у нее в глазах. Наконец, свыражением бесповоротной решимости она подошла к малышу. Лицо ее сталозевсообразным.

— Ты что?! — вырвало ее словом.

— А чиво? — весело улыбнулся мальчик. Его беленькие кудряшкиразвевались по лбу.

Мамаша вырвала у него ножницы.

— Вот тебе, вот тебе, вот тебе! — неистово, сжавшись лицом и грузноподпрыгивая на одном месте, завопила мать. Она яростно била малыша ножницамипо ручкам. Он орал, как орала бы ожившая печка, но его крик только распалялмамашу. Ручки малыша покраснели, и, оцепенев от ужаса, он даже не разобралсяубрать их: он только поджал их на груди, и они висели у него как тряпочки.

С каждым ударом они становились все безкостней и расплывчатей, словнолужицы.

— Ковер… ковер! — орала мамаша, и взгляд ее становился все тверже итверже.

Она представляла, что ковра уже нет, и готова была сама стать ковром, лишь бы он был.

— Цени, цени вещь, дурень! — орала она на дитя. Вернулась Марья. Тяжелым взглядом проглядев сцену, она решила, что ничего не существует, кроме нее самоe. Плюхнувшись на диван, она стала гладить свой живот.

— Куда, куда улетели… птицы?! — иногда бормотала она сквозь сон.

Между тем первый гнев Раисы Михайловны понемногу остывал. «Что отец-тоскажет, ведь нет ковра, нет», — только качала она головой.

Андрюша, однако же, не переставал кричать, задыхаясь от боли. Он упална пол и катался по ковру-дорожке.

— Перестань, перестань сию же минуту плакать, чтоб слез твоих я невидела! — кричала Раиса Михайловна на сына.

Она уже не колотила его ножницами, а только легонько подпихивала егоногой, как шар, когда он особенно взвизгивал от боли или воспоминания.

— Футболом его, футболом, — урчала во сне Марья, разбираясь в своемсновидении.

Раиса Михайловна принялась убираться: чистить полы и драить клозеты. Она делала это по четыре, по пять раз в день, даже если после первого разапол блестел, как зеркало. Монотонно и чтоб продлить существование, покрякивая и напевая песенку, она продраивала каждый уголок пола, каждоепятно на толчке. В этом обычно проходили все ее дни, пока не являлся муж -квалифицированный тех. работник.

И сейчас, оставив в покое малыша, она принялась за свое бурное дело.

Две мысли занимали ее: можно ли еще спасти ковер и когда кончит оратьАндрюша. Насчет первого она совсем запуталась, и с досады кружилось вголове. Но постепенно легкая жалость к Андрюше стала вытеснять всеостальное: он по-прежнему надрывался. Но она все еще продолжала — чуть ли нелицом — драить толчок в клозете. Временами ей казалось, что она видит там -в воде — свое отражение.

Наконец, все бросив, она вошла в комнату. Марья похрапывала на диване. Во сне Марья умудрялась играть в кубики, которые лежали около ее тела. Взабытье она расставляла их на своем брюхе. Целый дворец возвышался такимобразом у нее на животе. А в мыслях ей виделся ангел, которого она — в то жевремя — не видела.

— Дай-ка ручки, — поговорила Раиса Михайловна Андрюше.

Взглянула и ужаснулась.

Кисточки — пухлые и маленькие, как у всех трехлетних ребят -превратились в красную, растекающуюся жижу.

— Как же это я! — закричала она.

Страх за дитя мгновенно объял ее с ног до головы. «Вообще-то ничегострашного, — подумала она, — но надо к врачу… к врачу… Мало ли чегоможет быть… Ох, несчастье». Толчком она разбудила грезившую Марью.

— Га-га-га! — закричала та, сонно очнувшись и помотав головой с белымиволосами.

— Га-га-га! — перекричала ее Раиса Михайловна, близко наклонив к нейголову. — Вот не «га-га-га», а Андрюше больно, везем его к врачу.