Мамаша Раиса Михайловна — со светлыми, сурово-замороженными глазами и таким же взглядом — купила себе ковер. Ковер этот достался ей нелегко. Подпрыгивая, подняв на себе ковер высоко к небу, она поспешила домой…
Добавить в моё избранное
6 мин, 34 сек 3702
Недовольная Марья одевалась. «Ох, несчастье, несчастье», — тревожнометалась Раиса Михайловна. Андрюша стал ей чудовищно дорог, значительнодороже ковра. Наскоро собрались в путь. Заглянул сосед — Бесшумов, -растревоженный криками малыша, которые он принял за воздушную тревогу. Пожевав бумагу, он сонно скрылся, промычав про несоответствие.
По дороге к врачам Марья расплакалась.
— Ты чево? — спросила ее Раиса Михайловна.
— Жалко Андрюшу, — ответила та.
Она жалела также свои мысли, которые вились вокруг ее лба, как бабочки. Детская больница была сумрачна, и люди в белых халатах были в ней строгие, почти как ружья.
Раисе Михайловне велели приехать за дитем спустя, когда точно скажут потелефону. На другой день обнаружилось, что посещать больного ребенка нельзя:в больнице объявили карантин.
Одуревшая Раиса Михайловна целыми часами бродила по квартире. «Хорошоеще, что муж не скоро вернется», — думала она. Звонила в больницу, ейотвечали коротко: «Все, что нужно, будет сделано». Одна Марья была веселая. Она говорила соседу Бесшумову, что ребенок все равно умрет, но де от этогоРаиса Михайловна должна только веселиться. Когда Бесшумов, пожевав бумагу, спрашивал: «Почему веселиться», — Марья загадочно улыбалась и отвечалатолько, что будет больше свету. Она везде находила свет; но в то же времяплакала от постоянного присутствия мрака. Правда, плакала по-особому, безплача в душе, так что слезы катились по ней, как по железу.
Откуда-то появилась черненькая старушка; посмотрев на все круглымиглазами, она сказала, что любит тьму…
Раиса Михайловна все болела за испорченный ковер, и не зная, что с нимделать, скрутила из него валик для дивана. «Все-таки нашел применение», -сказала она про себя.
… В больнице было светло и пусто. Андрюша все время плакал. «Сейчастебе не будет больно», — сказал ему высокий и умный врач. И правда, малышавнимательно усыпили, прежде чем отнять две кисти руки (почти все косточкивнутри были переломаны и измельчены ударами ножниц, и — чтоб не началасьгангрена — это был единственный выход). Поэтому, уже после того, какотрезали его кисточки, Андрюше стало легко, легко; только когда егоперебинтовывали, он помахал своими культяпками и удивился: «А где моиручки?» И даже не заплакал.
… Когда мамаша приняла из больницы своего малыша, сморщенного в улыбкеи отсутствии, то сначала она ничего не соображала. Все пыталась развязатькультяпки и проверить: есть ручки или нет? Привезла домой на такси, как всеравно с праздника. Марья раздела дитя и, крякнув, потащила его играть впрятки. И все улыбалась в окно чучельным, ставшим не по-здешнему лохматымлицом. Во время пряток уснула и опять видела ангела, которого в то же времяне видела. Андрюша лизнул ее сонный, замогильный нос и помахал культяпками, как бы здороваясь. «А где мои ручки, мамочка», — тосковал он и, как тень, плелся за мамой, куда бы она ни пошла. Раиса Михайловна драила пол. Из кухнираздавался храп Марьи, считавшей, что у нее пухнет живот.
Тикали часы.
Скоро нужно было кормить мальчика — теперь он, как и раньше, однолеткой, не мог сам есть.
Раиса Михайловна двинула ногой табуретку и вошла в клозет. Грохнулокорыто. Раиса Михайловна повесилась. «Нету моих сил больше… Нету сил», -успела только сказать она самой себе, влезая на стул.
Со сна Марья заглянула в клозет. Охнув, все поняла, и ей захотелосьпопрыгать с Андрюшенькой. Понемногу собирались родственники и соседи. Андрюша не скучал, а все время спрашивал: «Где мои ручки и мама?». В клозетего не пускали. Какой-то физик решал на кухне, недалеко от трупа, своизадачки.
Марья шушукалась с Бесшумовым. И опять откуда-то появилась черненькаястарушка с круглыми глазами. Она говорила, что ничего, ничего нету страшногони в том, что у Андрюшеньки исчезли руки, ни в том, что его мать умерла…
— Ничего, ничего в этом нету страшного, — твердила она.
Но в ее глазах явственно отражался какой-то иной, высший страх, который, однако, не имел никакого отношения ни к этому миру, ни кпроисшедшему. Но для земного этот мрак, этот страх, возможно, был светом. И, выделяясь от бездонного ужаса в ее глазах, этот свет очищал окружающее.
— Да, да, ничего в этом страшного нету… — бормотали стены. Толькоплач Андрюши был оторван от всего существующего.
— Га-га-га! — кричала на всю квартиру Марья.
По дороге к врачам Марья расплакалась.
— Ты чево? — спросила ее Раиса Михайловна.
— Жалко Андрюшу, — ответила та.
Она жалела также свои мысли, которые вились вокруг ее лба, как бабочки. Детская больница была сумрачна, и люди в белых халатах были в ней строгие, почти как ружья.
Раисе Михайловне велели приехать за дитем спустя, когда точно скажут потелефону. На другой день обнаружилось, что посещать больного ребенка нельзя:в больнице объявили карантин.
Одуревшая Раиса Михайловна целыми часами бродила по квартире. «Хорошоеще, что муж не скоро вернется», — думала она. Звонила в больницу, ейотвечали коротко: «Все, что нужно, будет сделано». Одна Марья была веселая. Она говорила соседу Бесшумову, что ребенок все равно умрет, но де от этогоРаиса Михайловна должна только веселиться. Когда Бесшумов, пожевав бумагу, спрашивал: «Почему веселиться», — Марья загадочно улыбалась и отвечалатолько, что будет больше свету. Она везде находила свет; но в то же времяплакала от постоянного присутствия мрака. Правда, плакала по-особому, безплача в душе, так что слезы катились по ней, как по железу.
Откуда-то появилась черненькая старушка; посмотрев на все круглымиглазами, она сказала, что любит тьму…
Раиса Михайловна все болела за испорченный ковер, и не зная, что с нимделать, скрутила из него валик для дивана. «Все-таки нашел применение», -сказала она про себя.
… В больнице было светло и пусто. Андрюша все время плакал. «Сейчастебе не будет больно», — сказал ему высокий и умный врач. И правда, малышавнимательно усыпили, прежде чем отнять две кисти руки (почти все косточкивнутри были переломаны и измельчены ударами ножниц, и — чтоб не началасьгангрена — это был единственный выход). Поэтому, уже после того, какотрезали его кисточки, Андрюше стало легко, легко; только когда егоперебинтовывали, он помахал своими культяпками и удивился: «А где моиручки?» И даже не заплакал.
… Когда мамаша приняла из больницы своего малыша, сморщенного в улыбкеи отсутствии, то сначала она ничего не соображала. Все пыталась развязатькультяпки и проверить: есть ручки или нет? Привезла домой на такси, как всеравно с праздника. Марья раздела дитя и, крякнув, потащила его играть впрятки. И все улыбалась в окно чучельным, ставшим не по-здешнему лохматымлицом. Во время пряток уснула и опять видела ангела, которого в то же времяне видела. Андрюша лизнул ее сонный, замогильный нос и помахал культяпками, как бы здороваясь. «А где мои ручки, мамочка», — тосковал он и, как тень, плелся за мамой, куда бы она ни пошла. Раиса Михайловна драила пол. Из кухнираздавался храп Марьи, считавшей, что у нее пухнет живот.
Тикали часы.
Скоро нужно было кормить мальчика — теперь он, как и раньше, однолеткой, не мог сам есть.
Раиса Михайловна двинула ногой табуретку и вошла в клозет. Грохнулокорыто. Раиса Михайловна повесилась. «Нету моих сил больше… Нету сил», -успела только сказать она самой себе, влезая на стул.
Со сна Марья заглянула в клозет. Охнув, все поняла, и ей захотелосьпопрыгать с Андрюшенькой. Понемногу собирались родственники и соседи. Андрюша не скучал, а все время спрашивал: «Где мои ручки и мама?». В клозетего не пускали. Какой-то физик решал на кухне, недалеко от трупа, своизадачки.
Марья шушукалась с Бесшумовым. И опять откуда-то появилась черненькаястарушка с круглыми глазами. Она говорила, что ничего, ничего нету страшногони в том, что у Андрюшеньки исчезли руки, ни в том, что его мать умерла…
— Ничего, ничего в этом нету страшного, — твердила она.
Но в ее глазах явственно отражался какой-то иной, высший страх, который, однако, не имел никакого отношения ни к этому миру, ни кпроисшедшему. Но для земного этот мрак, этот страх, возможно, был светом. И, выделяясь от бездонного ужаса в ее глазах, этот свет очищал окружающее.
— Да, да, ничего в этом страшного нету… — бормотали стены. Толькоплач Андрюши был оторван от всего существующего.
— Га-га-га! — кричала на всю квартиру Марья.
Страница 2 из 2
