Нежная и заботливая

Я вошел во двор громадного сталинского дома, и на меня налетел холодный ветер, сразу же забравшийся прямо за воротник и швырнувший в лицо пригоршню мелкого снега.

На холодной лавочке у парадной в наступавших сумерках сидела какая-то женщина, опустив голову. Я уже собирался пройти мимо, но услышал сдавленные рыдания и невольно остановился. Я узнал Любовь Андреевну. Молча пройти мимо было неудобно, тем более, она уже подняла голову, узнала меня и окликнула.

— Здравствуйте, вы Саша, кажется? — осведомилась она.

— Да, это я.

— Вы же поверили Линде, правда? — спросила она неожиданно в лоб.

Этот вопрос ответа не требовал.

— Поверили, поверили. Уж я-то точно понимаю. Хорошо она меня тогда отодвинула от всех дел. Я не хочу, чтобы меня опять в сумасшедшие рядили, но у меня есть что рассказать. Саша, у меня ни одного знакомого или родственника в Питере нет, и мы в беде.

Я понял, что следует проявить простое человеческое сочувствие к горю этой простой женщины в бордовом берете и черной «пенсионерской» куртке.

— Любовь Андреевна, обещаю, что выслушаю вас и не буду сразу обвинять вас в сумасшествии.

— Ох, вот спасибо. Начну сразу: у Антоши почечная колика.

Я вздохнул. У моего дяди было такое, знаю, что это очень больно, но излечимо.

— Я его за руку отвела к врачу, и он настаивал на немедленной госпитализации. Но тут явилась эта Линда, сказала, что она лучше знает, и заставила его написать отказ. Взяли такси — и поминай как звали.

Я зашла к ним на следующий день, Антоша дверь открыл, на него смотреть страшно: в горле трубка, говорит еле-еле, чаще записки пишет, сгибается от боли чуть ли не пополам. А Линда его заставила еще и шкаф передвигать, не понравилось ей, видите ли, как стоит. Я смотрю в ее глаза, Саша, и понимаю, что в них нет никакого выражения. Ни радости, ни злости, ни грусти, как будто радужку художник нарисовал. Я кричать начала так, что соседи сбежались, а она смотрит на меня и слегка улыбается.

— А Антон?

— А что Антоша? Он за ней ходит, как завороженный, в рот смотрит. Он так и сказал мне тихонько, мол, прости, мама, люблю ее, как она скажет, так и сделаю, а ты иди. И мягко так меня толкнул. А Линда вслед совсем в открытую заулыбалась, вот так вот.

Но я сдаваться тоже не собиралась. Я ходила в милицию, но там только посмеялись, и я их понимаю, что я могу ей предъявить? И в церковь тоже, батюшка сказал, привести сына, а как я его приведу, если он у меня как загипнотизированный? Саша, ты ж, наверно, не верующий? Сейчас вообще молодежь в Бога не верит, не модно, — Людмила Андреевна тяжело вздохнула.

Честно признаться, мне уже надоело слушать ее излияния, но раз уж я начал, стоит довести до конца.

— В общем, тут, наверно, будешь смеяться, но пошла я к бабке-шептухе. Взяла кредит даже, чтобы ей заплатить. Она посмотрела на фотографию, покатала в воде яйцо, поводила свечкой над ним. Обещала, что завтра он от нее убежит, только пятки будут сверкать. Результат сам видишь, дежурю тут уже второй день. Они меня и на порог не пускают, а Линда меня толкнула, пока никто не видел.

Любовь Андреевна опять вздохнула.

— Считаешь меня выжившей из ума старой дурой? — спросила она меня.

— Нет, вовсе нет, — не совсем искренне ответил я. При всем сочувствии — кредит на визит к ясновидящей…

— Я вот что у тебя попрошу. Ты же к ним идешь? Расскажи, как там мой Антоша, хорошо?

— Да, обязательно расскажу, — пообещал я, попрощался и вошел в парадную. Стоило посмотреть на ситуацию самому, прежде чем делать какие-либо выводы.

Когда я вышел из лифта, я наткнулся на Антона, которого сначала не узнал со спины. Он совершенно перестал быть похожим на самого себя, высокого спортивного парня. Казалось, он похудел килограмм на двадцать, часть мышц атрофировалась, а голову он не мыл, кажется, неделю. Я бы скорее принял его за наркомана. Он курил, с тоской глядя куда-то во двор.

— Эй, Антоха, привет, — громко поздоровался я.

Он вздрогнул и закашлялся.

— А, это ты, Саня. Привет.

Мы пожали друг другу руки.

— Ты что, уже можешь говорить?

— Могу, только от Линды скрываю. Когда вы приходили и я про чертей рассказал, она мне нож к горлу приставила и заставила выпить гору таблеток, я тогда чуть не сдох, — поведал он шепотом, нервно оглядываясь вокруг.

— Да ладно?

— Так и есть все. Один раз взял из ее рук таблетку от головы — и все, поминай как звали, она меня теперь ими без продыха кормит. Пробовал сбежать — прошел десять шагов и упал, очнулся уже дома в кровати, и Линда на меня смотрит пристально и опять свои таблетки пихает. Понятия не имею, где она их берет в таком количестве. Сильно везет, если удастся хотя бы несколько под полушку спрятать. Слушай, Санек, тебе ж тоже Линда нравится? Не отпирайся, нравится.