Небо

Николаич поспешил закрыть их, потому что предсмертный взгляд был лживым и не соответствовал тому человеку, которого все знали.

— Эх, Витя-Витя, — простонал Волков.

Они перетащили тела в погреб, в котором бойцы готовились к походу. Последнему, как выяснилось. Среди запаха прелых овощей в воздухе ещё различался табачный дым и, казалось, ещё слышался неугомонный голос Серёги Тюрина.

Волков вернулся в блиндаж заторможенным, будто с недосыпу. Проходя через проём, больно ударился о брус косяка. Радист сидел, как пришпиленный к табурету, ибо не получил приказ, что операция закончена. Станция работала, из динамика раздавался треск помех. Неуверенным голосом радист передавал в эфир позывные группы, и Волков подумал, что в данных обстоятельствах это выглядит невообразимо глупо.

— Гаси, — глухо приказал он.

Парень обернулся. Лицо было таким, словно кто-то его ударил — несправедливо и больно. Взгляд задержался на руках ротного. Волков посмотрел на свои ладони и обнаружил, что они перепачканы кровью.

Он полез в нагрудный карман за платком и измазал гимнастёрку.

В этот момент треск из динамика сделался громче. И сквозь него прорезался голос:

— Земля, Земля, я Небо!

Сидя спиной к радиостанции, молодой радист очумевшими глазами смотрел на командира роты, который замер с окровавленным платком в руках. А позади продолжало раздаваться:

— Земля, Земля, я Небо! Я Небо! Как слышите?

Парень медленно повернулся к аппарату и с изумлением посмотрел на шкалы настройки, словно видел их первый раз в жизни.

Волков обессилено опустился на лавку.

— Что мне делать? — дрожащим голосом спросил радист.

— Ответь, раз вызывают.

— Небо, Небо, я Земля! — суетно заговорил он, припав к микрофону. — Слышим вас. Слышим!

— Земля… — помехи потушили голос, но через секунду возник вновь: — … слышим плохо!

— Небо, говорите! Слышим вас нормально!

— Ага… — снова треск помех. — Сообщаю, что прошли пункт один! Прошли пункт… Движемся по пункту два! По пункту два! Как поняли? Как поняли? Приём!

Если бы разорванные тела разведчиков не лежали сейчас в погребе на окраине разрушенной деревни, если бы Волков не оттащил их туда собственными руками, то из этого сообщения он бы понял, что группа Дубенко переправилась через реку и сейчас движется по болотам.

… (а ещё он узнал голос Антона-младшего)…

— Поняли вас, поняли! — отвечал радист.

— До связи, Земля!

Голос исчез. Пространство под тяжёлым сводом блиндажа вновь наполнилось треском необитаемого эфира. Вещи и люди в помещении осталось прежними: стол, который заняла громоздкая станция, зелёный лицом радист рядом с ней, у дальней стены угрюмый телефон, а посредине он, гвардии старший лейтенант Волков. Все были на своих местах, все выполняли свою функцию.

Но что-то изменилось.

— Что мне делать? — спросил радист.

— То же, что и раньше.

— Но… тот боец говорил, что разведчики погибли.

— Кто погиб? Ты что, не слышал? — Волков сердито сверкнул глазами, запихивая платок в карман. — Они сейчас на болотах! Как пройдут, доложатся.

Звонок телефона врезал по нервам.

— Ну, как у вас? — раздался из трубки голос начальника разведки.

«Как у нас? — растерянно подумал Волков. — Четыре трупа в овощном погребе, вот как у нас!»

— Реку перешли, — произнёс он в эбонитовую чашечку. Сглотнул и добавил: — Сейчас по болотам идут.

— Так это ж хорошо! А почему не докладываешь? Мы тут волнуемся, не случилось ли чего?

Он с удивлением отметил, что руки не дрожат.

— Виноват, товарищ гвардии майор.

— Докладывай, как будет развиваться.

Волков положил трубку, вышел из блиндажа и упал на землю.

Он уже не был уверен в своих словах, сказанных радисту. Он уже не был уверен в том, что слышал голос Антона-младшего, хотя никакой он не младший. Но он не верил. Потому что стоило пройти полторы сотни метров, спуститься в погреб, сдёрнуть брезент, и перед ним предстанет Витя с искажённым от страха лицом и пробитым черепом. И все иллюзии тут же развеются.

Полежав на земле, он поднялся. Стряхнул с коленей чернозём и вернулся в блиндаж.

Радист продолжал вызывать «небо». Волков прошёл мимо него, запалил керосинку — благо чайник стоял на конфорке залитый.

— Чаю будешь?

Радист подпрыгнул на своём табурете.

— Буду, — хрипло отозвался он.

— Вот и молодец.

Лучше всего не думать о погребе. Всё шло так, будто ничего не случилось. Вот он заваривает чай, который и собирался заварить. Вот дует в кружку, чтобы остудить чай, а рядом дует в кружку радист, который сперва пить не хотел. Они сидят, дуют на чай и с трепетом ожидают следующего сообщения, которое раздаётся непонятно откуда и непонятно через что — обломки разбитой РБМ тоже покоились в погребе.