Вот подлинная история странствий одного из дивино по вселенным…
Добавить в моё избранное
10 мин, 18 сек 12895
И даже если бы отступнице случилось раскаяться, никто не помог бы ей избавиться от позорного девства, ибо внушали они мужчинам ужас и отвращение.
Все это было трудно исполнить, но труднее всего было избежать почти неминуемой смерти от руки милосердной сестры. Если бы женщине, родившей дивино в этот мир, он не приходился первенцем, если бы она спокойнее относилась к бесчисленным детским болячкам, все могло бы обойтись. Но, измученная его воплями, она настояла на самом основательном лечении. Умудренный обширным опытом педиатр советовал ей положиться на время, исцеляющее многие необъяснимые хвори. Однако, будучи драгоценной супругой Надзирающего за светлыми мыслями и чувствами Соотечественников, она не привыкла, чтобы ее мнение оспаривалось. Участь этого мира была решена. Милосердную сестру, невольно убившую драгоценного наследника, тоже казнили.
Покойно плавая в пространстве между мирами, дивино чувствовал зуд и щекотку в паху и на скулах, но не мог почесаться за отсутствием паха и скул. Несомненно, это оказало решительное воздействие на его намерения, и он предпринял новое странствие гораздо раньше, чем решился бы при иных обстоятельствах. Ибо рождение — отнюдь не самый неприятный из доступных родне Дивино способов проникать в миры. Дивино и собирался выбрать подходящий плод, дождаться его созревания, ласково внедриться в него и в нем родиться где-нибудь еще, но, одолеваемый зудом, метнулся к первым попавшимся Вратам, воззвал к Силам и погрузился в миллион превращений, придавших его сущности форму плоти.
Он стал строен и большеглаз, крылат и многорук. Его огромные крылья мерцали над ним радужными колесами, когда он падал и взмывал в золотисто стеклящемся воздухе, задыхаясь от пряных и сладких запахов, пьянея и одновременно чувствуя, как возрастает зуд в паху и на скулах, хотя ни скул ни паха у него по-прежнему не обнаруживалось. Он ухватился руками за проносившуюся мимо него мачту, и она подалась под ударом его тела, закачалась, увеличив в нем ощущение дискомфорта и растерянность: судя по всему нынешняя форма его сущности была приспособлена к полету и причаливаниям к подобным мачтам, но откуда же эта тошнота? И, если на то пошло, откуда зуд в паху? Дивино изо всех сил терся маленьким подбородком о мачту, едва не выворачивая жвалы, от глаза до глаза. Глаза к тому же жгло как огнем, каждую фасетку, но спасительные слезы не омывали их нежной мозаичной поверхности. В дыхальцах невыносимо свербило.
Итак, аллергия. Сущность дивино необъяснимым образом отказалась расстаться с ней, аллергия вошла в саму его сущность, стала ее составляющей? Дивино не соглашался принять эту еретическую мысль: все хвори и телесные неприятности, какие могли случиться с родней дивино в мирах их странствий, имели силу исключительно в пределах этих миров. До сих пор дивино ни разу не слышал о том, чтобы кто-нибудь подхватил туземную болячку и таскал ее через все врата и рождения. Достаточно вспомнить, что происходит с сущностью во вратах. Дивино передернулся, скрипнув хитином.
Итак, надо было проверить крамольную гипотезу. Подогнув тонкое брюшко и яростно скребя коготками нижней пары рук самую его оконечность, дивино оглядывался в поисках достойного средства свести счеты с незадавшейся с самого начала жизнью. Невдалеке покачивалась, шелковисто мерцала ловчая сеть — произведение столь же утилитарное, сколь восхитительно утонченное. Нынешняя форма сущности дивино восстала против его намерения, но воля оказалась сильнее, и дивино ринулся навстречу гибели с восторгом и нетерпением. Увы! Сеть была установлена не на него: шелковистые нити лопнули под его напором, лишь несколько клочков налипли на великолепные крылья, ничуть не замедлив их стремительных взмахов.
Возмущенная ткачиха, сидевшая поодаль, всплеснула руками, и издала тонкий скрежещущий звук, заставивший дрогнуть и учащенно забиться неведомый орган, скрытый под хитиновым щитом нынешней формы дивино. Он развернулся самым лихим образом и осторожно, изящно даже опустился к верхнему краю смятой сети. Руки плавно разошлись в стороны, вцепились в липкие нити, затем прекратили движение крылья — дивино бессильным кульком повис на прогнувшейся под его весом ловчей сети.
Ткачиха долго медлила, недоверчиво поводя четырьмя парами подслеповатых глаз, но наконец решилась — кинулась к нежданной добыче, ловко спеленала Дивино обрывками сети, закрепив ее поверх свежей нитью, которую с неподражаемым изяществом извлекала из своего мохнатого, приятно округлого брюшка. И в заключение она приникла к нему и нанесла единственную рану. Яд ринулся в жилы дивино, наполнив их огнем и болью, и в этот последний миг, пока сущность дивино еще удерживалась в заживо перевариваемом теле, его измученные резью глаза встретили торжествующий взгляд Ткачихи. О! Этот миг, многократно и разноголосо воспетый поэтами всех миров! Разлагающееся сердце Дивино разбилось о невредимый хитин оболочки.
Все это было трудно исполнить, но труднее всего было избежать почти неминуемой смерти от руки милосердной сестры. Если бы женщине, родившей дивино в этот мир, он не приходился первенцем, если бы она спокойнее относилась к бесчисленным детским болячкам, все могло бы обойтись. Но, измученная его воплями, она настояла на самом основательном лечении. Умудренный обширным опытом педиатр советовал ей положиться на время, исцеляющее многие необъяснимые хвори. Однако, будучи драгоценной супругой Надзирающего за светлыми мыслями и чувствами Соотечественников, она не привыкла, чтобы ее мнение оспаривалось. Участь этого мира была решена. Милосердную сестру, невольно убившую драгоценного наследника, тоже казнили.
Покойно плавая в пространстве между мирами, дивино чувствовал зуд и щекотку в паху и на скулах, но не мог почесаться за отсутствием паха и скул. Несомненно, это оказало решительное воздействие на его намерения, и он предпринял новое странствие гораздо раньше, чем решился бы при иных обстоятельствах. Ибо рождение — отнюдь не самый неприятный из доступных родне Дивино способов проникать в миры. Дивино и собирался выбрать подходящий плод, дождаться его созревания, ласково внедриться в него и в нем родиться где-нибудь еще, но, одолеваемый зудом, метнулся к первым попавшимся Вратам, воззвал к Силам и погрузился в миллион превращений, придавших его сущности форму плоти.
Он стал строен и большеглаз, крылат и многорук. Его огромные крылья мерцали над ним радужными колесами, когда он падал и взмывал в золотисто стеклящемся воздухе, задыхаясь от пряных и сладких запахов, пьянея и одновременно чувствуя, как возрастает зуд в паху и на скулах, хотя ни скул ни паха у него по-прежнему не обнаруживалось. Он ухватился руками за проносившуюся мимо него мачту, и она подалась под ударом его тела, закачалась, увеличив в нем ощущение дискомфорта и растерянность: судя по всему нынешняя форма его сущности была приспособлена к полету и причаливаниям к подобным мачтам, но откуда же эта тошнота? И, если на то пошло, откуда зуд в паху? Дивино изо всех сил терся маленьким подбородком о мачту, едва не выворачивая жвалы, от глаза до глаза. Глаза к тому же жгло как огнем, каждую фасетку, но спасительные слезы не омывали их нежной мозаичной поверхности. В дыхальцах невыносимо свербило.
Итак, аллергия. Сущность дивино необъяснимым образом отказалась расстаться с ней, аллергия вошла в саму его сущность, стала ее составляющей? Дивино не соглашался принять эту еретическую мысль: все хвори и телесные неприятности, какие могли случиться с родней дивино в мирах их странствий, имели силу исключительно в пределах этих миров. До сих пор дивино ни разу не слышал о том, чтобы кто-нибудь подхватил туземную болячку и таскал ее через все врата и рождения. Достаточно вспомнить, что происходит с сущностью во вратах. Дивино передернулся, скрипнув хитином.
Итак, надо было проверить крамольную гипотезу. Подогнув тонкое брюшко и яростно скребя коготками нижней пары рук самую его оконечность, дивино оглядывался в поисках достойного средства свести счеты с незадавшейся с самого начала жизнью. Невдалеке покачивалась, шелковисто мерцала ловчая сеть — произведение столь же утилитарное, сколь восхитительно утонченное. Нынешняя форма сущности дивино восстала против его намерения, но воля оказалась сильнее, и дивино ринулся навстречу гибели с восторгом и нетерпением. Увы! Сеть была установлена не на него: шелковистые нити лопнули под его напором, лишь несколько клочков налипли на великолепные крылья, ничуть не замедлив их стремительных взмахов.
Возмущенная ткачиха, сидевшая поодаль, всплеснула руками, и издала тонкий скрежещущий звук, заставивший дрогнуть и учащенно забиться неведомый орган, скрытый под хитиновым щитом нынешней формы дивино. Он развернулся самым лихим образом и осторожно, изящно даже опустился к верхнему краю смятой сети. Руки плавно разошлись в стороны, вцепились в липкие нити, затем прекратили движение крылья — дивино бессильным кульком повис на прогнувшейся под его весом ловчей сети.
Ткачиха долго медлила, недоверчиво поводя четырьмя парами подслеповатых глаз, но наконец решилась — кинулась к нежданной добыче, ловко спеленала Дивино обрывками сети, закрепив ее поверх свежей нитью, которую с неподражаемым изяществом извлекала из своего мохнатого, приятно округлого брюшка. И в заключение она приникла к нему и нанесла единственную рану. Яд ринулся в жилы дивино, наполнив их огнем и болью, и в этот последний миг, пока сущность дивино еще удерживалась в заживо перевариваемом теле, его измученные резью глаза встретили торжествующий взгляд Ткачихи. О! Этот миг, многократно и разноголосо воспетый поэтами всех миров! Разлагающееся сердце Дивино разбилось о невредимый хитин оболочки.
Страница 2 из 3
