Автор шел полями с охоты со своей собакой и заблудился. Случайно он наткнулся на деревенских мальчишек, которые пасли лошадей, и, лежа у костра, рассказывали друг другу страшные случаи, которые они слышали…
Добавить в моё избранное
17 мин, 16 сек 10396
Для удобства чтения текст рассказа разделен на коротенькие истории.
Первому, старшему изо всех, Феде, вы бы дали лет четырнадцать. Это был стройный мальчик, с красивыми и тонкими, немного мелкими чертами лица, кудрявыми белокурыми волосами, светлыми глазами и постоянной полувеселой, полурассеянной улыбкой. Он принадлежал, по всем приметам, к богатой семье ивыехал-то в поле не по нужде, а так, для забавы. На нем была пестраяситцевая рубаха с желтой каемкой; небольшой новый армячок, надетый внакидку, чуть держался на его узеньких плечиках; на голубеньком поясе висел гребешок. Сапоги его с низкими голенищами были точно его сапоги — не отцовские. Увторого мальчика, Павлуши, волосы были всклоченные, черные, глаза серые, скулы широкие, лицо бледное, рябое, рот большой, но правильный, вся головаогромная, как говорится, с пивной котел, тело приземистое, неуклюжее. Малыйбыл неказистый, — что и говорить! — а все-таки он мне понравился: глядел оночень умно и прямо, да и в голосе у него звучала сила. Одеждой своей онщеголять не мог: вся она состояла из простой замашной рубахи да иззаплатанных портов. Лицо третьего, Ильюши, было довольно незначительно:горбоносое, вытянутое, подслеповатое, оно выражало какую-то тупую, болезненную заботливость; сжатые губы его не шевелились, сдвинутые брови нерасходились — он словно все щурился от огня. Его желтые, почти белые волосыторчали острыми косицами из-под низенькой войлочной шапочки, которую онобеими руками то и дело надвигал себе на уши. На нем были новые лапти ионучи; толстая веревка, три раза перевитая вокруг стана, тщательно стягивалаего опрятную черную свитку. И ему и Павлуше на вид было не более двенадцатилет. Четвертый, Костя, мальчик лет десяти, возбуждал мое любопытство своимзадумчивым и печальным взором. Все лицо его было невелико, худо, ввеснушках, книзу заострено, как у белки; губы едва было можно различить; ностранное впечатление производили его большие, черные, жидким блескомблестевшие глаза: они, казалось, хотели что-то высказать, для чего на языке, — на его языке по крайней мере, — не было слов. Он был маленького роста, сложения тщедушного и одет довольно бедно. Последнего, Ваню, я сперва было ине заметил: он лежал на земле, смирнехонько прикорнув под угловатую рогожу, и только изредка выставлял из-под нее свою русую кудрявую голову. Этомумальчику было всего лет семь.
Итак, я лежал под кустиком в стороне и поглядывал на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из огней; в нем варились «картошки»,Павлуша наблюдал за ним и, стоя на коленях, тыкал щепкой в закипавшую воду. Федя лежал, опершись на локоть и раскинув полы своего армяка. Ильюша сиделрядом с Костей и все так же напряженно щурился. Костя понурил немного головуи глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился под своей рогожей. Я притворилсяспящим. Понемногу мальчики опять разговорились.
Сперва они покалякали о том и сем, о завтрашних работах, о лошадях; новдруг Федя обратился к Ильюше и, как бы возобновляя прерванный разговор, спросил его:
— Ну, и что ж ты, так и видел домового?
— Нет, я его не видал, да его и видеть нельзя, — отвечал Ильюша сиплыми слабым голосом, звук которого как нельзя более соответствовал выражениюего лица, — а слышал… Да и не я один.
— А он у вас где водится? — спросил Павлуша.
— В старой рольне*.
* «Рольней» или«черпальней» на бумажных фабриках называется то строение, где в чанах вычерпывают бумагу. Оно находится у самой плотины, под колесом. (Прим. И. С.Тургенева.)
— А разве вы на фабрику ходите?
— Как же, ходим. Мы с братом, с Авдюшкой, в лисовщиках состоим*.
* «Лисовщики» гладят, скоблят бумагу. (Прим. И. С.Тургенева.)
— Вишь ты — фабричные!…
— Ну, так как же ты его слышал? — спросил Федя.
— А вот как. Пришлось нам с братом Авдюшкой, да с Федором Михеевским, да с Ивашкой Косым, да с другим Ивашкой, что с Красных Холмов, да еще сИвашкой Сухоруковым, да еще были там другие ребятишки; всех было нас ребятокчеловек десять — как есть вся смена; но а пришлось нам в рольне заночевать, то есть не то чтобы этак пришлось, а Назаров, надсмотрщик, запретил;говорит: «Что, мол, вам, ребяткам, домой таскаться; завтра работы много, таквы, ребятки, домой не ходите». Вот мы остались и лежим все вместе, и зачалАвдюшка говорить, что, мол, ребята, ну, как домовой придет?… И не успел он, Авдей-то, проговорить, как вдруг кто-то над головами у нас и заходил; но алежали-то мы внизу, а заходил он наверху, у колеса. Слышим мы: ходит, доскипод ним так и гнутся, так и трещат; вот прошел он через наши головы; водавдруг по колесу как зашумит, зашумит; застучит, застучит колесо, завертится;но а заставки у дворца-то* спущены. Дивимся мы: кто ж это их поднял, чтовода пошла; однако колесо повертелось, повертелось, да и стало. Пошел тотопять к двери наверху да по лестнице спущаться стал, и этак слушается, словно не торопится; ступеньки под ним так даже и стонут…
Первому, старшему изо всех, Феде, вы бы дали лет четырнадцать. Это был стройный мальчик, с красивыми и тонкими, немного мелкими чертами лица, кудрявыми белокурыми волосами, светлыми глазами и постоянной полувеселой, полурассеянной улыбкой. Он принадлежал, по всем приметам, к богатой семье ивыехал-то в поле не по нужде, а так, для забавы. На нем была пестраяситцевая рубаха с желтой каемкой; небольшой новый армячок, надетый внакидку, чуть держался на его узеньких плечиках; на голубеньком поясе висел гребешок. Сапоги его с низкими голенищами были точно его сапоги — не отцовские. Увторого мальчика, Павлуши, волосы были всклоченные, черные, глаза серые, скулы широкие, лицо бледное, рябое, рот большой, но правильный, вся головаогромная, как говорится, с пивной котел, тело приземистое, неуклюжее. Малыйбыл неказистый, — что и говорить! — а все-таки он мне понравился: глядел оночень умно и прямо, да и в голосе у него звучала сила. Одеждой своей онщеголять не мог: вся она состояла из простой замашной рубахи да иззаплатанных портов. Лицо третьего, Ильюши, было довольно незначительно:горбоносое, вытянутое, подслеповатое, оно выражало какую-то тупую, болезненную заботливость; сжатые губы его не шевелились, сдвинутые брови нерасходились — он словно все щурился от огня. Его желтые, почти белые волосыторчали острыми косицами из-под низенькой войлочной шапочки, которую онобеими руками то и дело надвигал себе на уши. На нем были новые лапти ионучи; толстая веревка, три раза перевитая вокруг стана, тщательно стягивалаего опрятную черную свитку. И ему и Павлуше на вид было не более двенадцатилет. Четвертый, Костя, мальчик лет десяти, возбуждал мое любопытство своимзадумчивым и печальным взором. Все лицо его было невелико, худо, ввеснушках, книзу заострено, как у белки; губы едва было можно различить; ностранное впечатление производили его большие, черные, жидким блескомблестевшие глаза: они, казалось, хотели что-то высказать, для чего на языке, — на его языке по крайней мере, — не было слов. Он был маленького роста, сложения тщедушного и одет довольно бедно. Последнего, Ваню, я сперва было ине заметил: он лежал на земле, смирнехонько прикорнув под угловатую рогожу, и только изредка выставлял из-под нее свою русую кудрявую голову. Этомумальчику было всего лет семь.
Итак, я лежал под кустиком в стороне и поглядывал на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из огней; в нем варились «картошки»,Павлуша наблюдал за ним и, стоя на коленях, тыкал щепкой в закипавшую воду. Федя лежал, опершись на локоть и раскинув полы своего армяка. Ильюша сиделрядом с Костей и все так же напряженно щурился. Костя понурил немного головуи глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился под своей рогожей. Я притворилсяспящим. Понемногу мальчики опять разговорились.
Сперва они покалякали о том и сем, о завтрашних работах, о лошадях; новдруг Федя обратился к Ильюше и, как бы возобновляя прерванный разговор, спросил его:
— Ну, и что ж ты, так и видел домового?
— Нет, я его не видал, да его и видеть нельзя, — отвечал Ильюша сиплыми слабым голосом, звук которого как нельзя более соответствовал выражениюего лица, — а слышал… Да и не я один.
— А он у вас где водится? — спросил Павлуша.
— В старой рольне*.
* «Рольней» или«черпальней» на бумажных фабриках называется то строение, где в чанах вычерпывают бумагу. Оно находится у самой плотины, под колесом. (Прим. И. С.Тургенева.)
— А разве вы на фабрику ходите?
— Как же, ходим. Мы с братом, с Авдюшкой, в лисовщиках состоим*.
* «Лисовщики» гладят, скоблят бумагу. (Прим. И. С.Тургенева.)
— Вишь ты — фабричные!…
— Ну, так как же ты его слышал? — спросил Федя.
— А вот как. Пришлось нам с братом Авдюшкой, да с Федором Михеевским, да с Ивашкой Косым, да с другим Ивашкой, что с Красных Холмов, да еще сИвашкой Сухоруковым, да еще были там другие ребятишки; всех было нас ребятокчеловек десять — как есть вся смена; но а пришлось нам в рольне заночевать, то есть не то чтобы этак пришлось, а Назаров, надсмотрщик, запретил;говорит: «Что, мол, вам, ребяткам, домой таскаться; завтра работы много, таквы, ребятки, домой не ходите». Вот мы остались и лежим все вместе, и зачалАвдюшка говорить, что, мол, ребята, ну, как домовой придет?… И не успел он, Авдей-то, проговорить, как вдруг кто-то над головами у нас и заходил; но алежали-то мы внизу, а заходил он наверху, у колеса. Слышим мы: ходит, доскипод ним так и гнутся, так и трещат; вот прошел он через наши головы; водавдруг по колесу как зашумит, зашумит; застучит, застучит колесо, завертится;но а заставки у дворца-то* спущены. Дивимся мы: кто ж это их поднял, чтовода пошла; однако колесо повертелось, повертелось, да и стало. Пошел тотопять к двери наверху да по лестнице спущаться стал, и этак слушается, словно не торопится; ступеньки под ним так даже и стонут…
Страница 1 из 5
