Автор шел полями с охоты со своей собакой и заблудился. Случайно он наткнулся на деревенских мальчишек, которые пасли лошадей, и, лежа у костра, рассказывали друг другу страшные случаи, которые они слышали…
Добавить в моё избранное
17 мин, 16 сек 10397
Ну, подошёл тотк нашей двери, подождал, подождал — дверь вдруг вся так и распахнулась. Всполохнулись мы, смотрим — ничего… Вдруг, глядь, у одного чана форма**зашевелилась, поднялась, окунулась, походила, походила этак по воздуху, словно кто ею полоскал, да и опять на место. Потом у другого чана крюкснялся с гвоздя да опять на гвоздь; потом будто кто-то к двери пошел давдруг как закашляет, как заперхает, словно овца какая, да зычно так… Мывсе так ворохом и свалились, друг под дружку полезли… Уж как же мынапужались о ту пору!
* «Дворцом» называется у нас место, по которому вода бежит на колесо. (Прим. И. С.Тургенева.)
** Сетка, которой бумагу черпают. (Прим. И. С.Тургенева.)
— Вишь как! — промолвил Павел. — Чего ж он раскашлялся?
— Не знаю; может, от сырости.
Все помолчали.
— А что, — спросил Федя, — картошки сварились?Павлуша пощупал их.
— Нет, еще сыры… Вишь, плеснула, — прибавил он, повернув лицо внаправлении реки, — должно быть, щука… А вон звездочка покатилась.
— Нет, я вам что, братцы, расскажу, — заговорил Костя тонким голоском, — послушайте-ка, намеднись что тятя при мне рассказывал.
— Ну, слушаем, — с покровительствующим видом сказал Федя.
— Вы ведь знаете Гаврилу, слободского плотника?
— Ну да; знаем.
— А знаете ли, отчего он такой все невеселый, все молчит, знаете? Вототчего он такой невеселый. Пошел он раз, тятенька говорил, — пошел он, братцы мои, в лес по орехи. Вот пошел он в лес по орехи, да и заблудился;зашел — Бог знает куды зашел. Уж он ходил, ходил, братцы мои, — нет! неможет найти дороги; а уж ночь на дворе. Вот и присел он под дерево; давай, мол, дождусь утра, — присел и задремал. Вот задремал и слышит вдруг, кто-тоего зовет. Смотрит — никого. Он опять задремал — опять зовут. Он опятьглядит, глядит: а перед ним на ветке русалка сидит, качается и его к себезовет, а сама помирает со смеху, смеется… А месяц-то светит сильно, таксильно, явственно светит месяц — все, братцы мои, видно. Вот зовет она его, и такая вся сама светленькая, беленькая сидит на ветке, словно плотичкакакая или пескарь, — а то вот еще карась бывает такой белесоватый, серебряный… Гаврила-то плотник так и обмер, братцы мои, а она знай хохочетда его все к себе этак рукой зовет. Уж Гаврила было и встал, послушался былорусалки, братцы мои, да, знать, Господь его надоумил: положил-таки на себякрест… А уж как ему было трудно крест-то класть, братцы мои; говорит, рукапросто как каменная, не ворочается… Ах ты этакой, а!… Вот как положил онкрест, братцы мои, русалочка-то и смеяться перестала, да вдруг какзаплачет… Плачет она, братцы мои, глаза волосами утирает, а волоса у неезеленые, что твоя конопля. Вот поглядел, поглядел на нее Гаврила, да и сталее спрашивать: «Чего ты, лесное зелье, плачешь?» А русалка-то как взговоритему:«Не креститься бы тебе, говорит, человече, жить бы тебе со мной навеселии до конца дней; а плачу я, убиваюсь оттого, что ты крестился; да не яодна убиваться буду: убивайся же и ты до конца дней». Тут она, братцы мои, пропала, а Гавриле тотчас и понятственно стало, как ему из лесу, то есть, выйти… А только с тех пор он все невеселый ходит.
— Эка! — проговорил Федя после недолгого молчанья, — да как же этоможет этакая лесная нечисть хрестиянскую душу спортить, — он же ее непослушался?
— Да вот поди ты! — сказал Костя. — И Гаврила баил, что голосок, мол, уней такой тоненький, жалобный, как у жабы.
— Твой батька сам это рассказывал? — продолжал Федя.
— Сам. Я лежал на полатях, все слышал.
— Чудное дело! Чего ему быть невеселым?… А, знать, он ей понравился, что позвала его.
— Да, понравился! — подхватил Ильюша. — Как же! Защекотать она егохотела, вот что она хотела. Это ихнее дело, этих русалок-то.
— А ведь вот и здесь должны быть русалки, — заметил Федя.
— Нет, — отвечал Костя, — здесь место чистое, вольное. Одно — рекаблизко.
Все смолкли. Вдруг, где-то в отдалении, раздался протяжный, звенящий, почти стенящий звук, один из тех непонятных ночных звуков, которые возникаютиногда среди глубокой тишины, поднимаются, стоят в воздухе и медленноразносятся наконец, как бы замирая. Прислушаешься — и как будто нет ничего, а звенит. Казалось, кто-то долго, долго прокричал под самым небосклоном, кто-то другой как будто отозвался ему в лесу тонким, острым хохотом, ислабый, шипящий свист промчался по реке. Мальчики переглянулись, вздрогнули…
— С нами крестная сила! — шепнул Илья.
— Эх вы, вороны! — крикнул Павел. — Чего всполохнулись? Посмотрите-ка, картошки сварились. (Все пододвинулись к котельчику и начали есть дымящийсякартофель; один Ваня не шевельнулся.) Что же ты? — сказал Павел.
— А слыхали вы, ребятки, — начал Ильюша, — что намеднись у нас наВарнавицах приключилось?
— На плотине-то? — спросил Федя.
— Да, да, на плотине, на прорванной.
* «Дворцом» называется у нас место, по которому вода бежит на колесо. (Прим. И. С.Тургенева.)
** Сетка, которой бумагу черпают. (Прим. И. С.Тургенева.)
— Вишь как! — промолвил Павел. — Чего ж он раскашлялся?
— Не знаю; может, от сырости.
Все помолчали.
— А что, — спросил Федя, — картошки сварились?Павлуша пощупал их.
— Нет, еще сыры… Вишь, плеснула, — прибавил он, повернув лицо внаправлении реки, — должно быть, щука… А вон звездочка покатилась.
— Нет, я вам что, братцы, расскажу, — заговорил Костя тонким голоском, — послушайте-ка, намеднись что тятя при мне рассказывал.
— Ну, слушаем, — с покровительствующим видом сказал Федя.
— Вы ведь знаете Гаврилу, слободского плотника?
— Ну да; знаем.
— А знаете ли, отчего он такой все невеселый, все молчит, знаете? Вототчего он такой невеселый. Пошел он раз, тятенька говорил, — пошел он, братцы мои, в лес по орехи. Вот пошел он в лес по орехи, да и заблудился;зашел — Бог знает куды зашел. Уж он ходил, ходил, братцы мои, — нет! неможет найти дороги; а уж ночь на дворе. Вот и присел он под дерево; давай, мол, дождусь утра, — присел и задремал. Вот задремал и слышит вдруг, кто-тоего зовет. Смотрит — никого. Он опять задремал — опять зовут. Он опятьглядит, глядит: а перед ним на ветке русалка сидит, качается и его к себезовет, а сама помирает со смеху, смеется… А месяц-то светит сильно, таксильно, явственно светит месяц — все, братцы мои, видно. Вот зовет она его, и такая вся сама светленькая, беленькая сидит на ветке, словно плотичкакакая или пескарь, — а то вот еще карась бывает такой белесоватый, серебряный… Гаврила-то плотник так и обмер, братцы мои, а она знай хохочетда его все к себе этак рукой зовет. Уж Гаврила было и встал, послушался былорусалки, братцы мои, да, знать, Господь его надоумил: положил-таки на себякрест… А уж как ему было трудно крест-то класть, братцы мои; говорит, рукапросто как каменная, не ворочается… Ах ты этакой, а!… Вот как положил онкрест, братцы мои, русалочка-то и смеяться перестала, да вдруг какзаплачет… Плачет она, братцы мои, глаза волосами утирает, а волоса у неезеленые, что твоя конопля. Вот поглядел, поглядел на нее Гаврила, да и сталее спрашивать: «Чего ты, лесное зелье, плачешь?» А русалка-то как взговоритему:«Не креститься бы тебе, говорит, человече, жить бы тебе со мной навеселии до конца дней; а плачу я, убиваюсь оттого, что ты крестился; да не яодна убиваться буду: убивайся же и ты до конца дней». Тут она, братцы мои, пропала, а Гавриле тотчас и понятственно стало, как ему из лесу, то есть, выйти… А только с тех пор он все невеселый ходит.
— Эка! — проговорил Федя после недолгого молчанья, — да как же этоможет этакая лесная нечисть хрестиянскую душу спортить, — он же ее непослушался?
— Да вот поди ты! — сказал Костя. — И Гаврила баил, что голосок, мол, уней такой тоненький, жалобный, как у жабы.
— Твой батька сам это рассказывал? — продолжал Федя.
— Сам. Я лежал на полатях, все слышал.
— Чудное дело! Чего ему быть невеселым?… А, знать, он ей понравился, что позвала его.
— Да, понравился! — подхватил Ильюша. — Как же! Защекотать она егохотела, вот что она хотела. Это ихнее дело, этих русалок-то.
— А ведь вот и здесь должны быть русалки, — заметил Федя.
— Нет, — отвечал Костя, — здесь место чистое, вольное. Одно — рекаблизко.
Все смолкли. Вдруг, где-то в отдалении, раздался протяжный, звенящий, почти стенящий звук, один из тех непонятных ночных звуков, которые возникаютиногда среди глубокой тишины, поднимаются, стоят в воздухе и медленноразносятся наконец, как бы замирая. Прислушаешься — и как будто нет ничего, а звенит. Казалось, кто-то долго, долго прокричал под самым небосклоном, кто-то другой как будто отозвался ему в лесу тонким, острым хохотом, ислабый, шипящий свист промчался по реке. Мальчики переглянулись, вздрогнули…
— С нами крестная сила! — шепнул Илья.
— Эх вы, вороны! — крикнул Павел. — Чего всполохнулись? Посмотрите-ка, картошки сварились. (Все пододвинулись к котельчику и начали есть дымящийсякартофель; один Ваня не шевельнулся.) Что же ты? — сказал Павел.
— А слыхали вы, ребятки, — начал Ильюша, — что намеднись у нас наВарнавицах приключилось?
— На плотине-то? — спросил Федя.
— Да, да, на плотине, на прорванной.
Страница 2 из 5
