Автор шел полями с охоты со своей собакой и заблудился. Случайно он наткнулся на деревенских мальчишек, которые пасли лошадей, и, лежа у костра, рассказывали друг другу страшные случаи, которые они слышали…
Добавить в моё избранное
17 мин, 16 сек 10398
Вот уж нечистое место, так нечистое, и глухое такое. Кругом все такие буераки, овраги, а в оврагах всё казюли* водятся.
* По-орловскому: змеи. (Прим. И. С.Тургенева.)
— Ну, что такое случилось? сказывай…
— А вот что случилось. Ты, может быть, Федя, не знаешь а только там унас утопленник похоронен; а утопился он давным-давно, как пруд еще былглубок; только могилка его еще видна, да и та чуть видна: так — бугорочек… Вот, на днях, зовет приказчик псаря Ермила; говорит: «Ступай, мол, Ермил, напошту». Ермил у нас завсегда на пошту ездит; собак-то он всех своих поморил:не живут они у него отчего-то, так-таки никогда и не жили, а псарь онхороший, всем взял. Вот поехал Ермил за поштой, да и замешкался в городе, ноа едет назад уж он хмелен. А ночь, и светлая ночь: месяц светит… Вот иедет Ермил через плотину: такая уж его дорога вышла. Едет он этак, псарьЕрмил, и видит: у утопленника на могиле барашек, белый такой, кудрявый, хорошенький, похаживает. Вот и думает Ермил: «Сем возьму его, — что ему такпропадать», да и слез, и взял его на руки… Но а барашек — ничего. Вот идетЕрмил к лошади, а лошадь от него таращится, храпит, головой трясет; однакоон ее отпрукал, сел на нее с барашком и поехал опять: барашка перед собойдержит. Смотрит он на него, и барашек ему прямо в глаза так и глядит. Жуткоему стало, Ермилу-то псарю: что мол, не помню я, чтобы этак бараны кому вглаза смотрели; однако ничего; стал он его этак по шерсти гладить, -говорит: «Бяша, бяша!» А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже:«Бяша, бяша»…
— А какие ты нам, Илюшка, страхи рассказывал, — заговорил Федя, которому, как сыну богатого крестьянина, приходилось быть запевалой (сам жеон говорил мало, как бы боясь уронить свое достоинство). — Да и собак тутнелегкая дернула залаять… А точно, я слышал, это место у вас нечистое.
— Варнавицы?… Еще бы! еще какое нечистое! Там не раз, говорят, старогобарина видали — покойного барина. Ходит, говорят, в кафтане долгополом и всеэто этак охает, чего-то на земле ищет. Его раз дедушка Трофимыч повстречал:«Что, мол, батюшка, Иван Иваныч, изволишь искать на земле?»
— Он его спросил? — перебил изумленный Федя.
— Да, спросил.
— Ну, молодец же после этого Трофимыч… Ну, и что ж тот?
— Разрыв-травы, говорит, ищу. — Да так глухо говорит, глухо: -Разрыв-травы. — А на что тебе, батюшка Иван Иваныч, разрыв-травы? — Давит, говорит, могила давит, Трофимыч: вон Хочется, вон…
— Вишь какой! — заметил Федя, — мало, знать, пожил.
— Экое диво! — промолвил Костя. — Я думал, покойников можно только вродительскую субботу видеть.
— Покойников во всяк час видеть можно, — с уверенностью подхватилИльюша, который, сколько я мог заметить, лучше других знал все сельскиеповерья… — Но а в родительскую субботу ты можешь и живого увидать, за кем, то есть, в том году очередь помирать. Стоит только ночью сесть на паперть нацерковную да все на дорогу глядеть. Те и пойдут мимо тебя по дороге, кому, то есть, умирать в том году. Вот у нас в прошлом году баба Ульяна на папертьходила.
— Ну, и видела она кого-нибудь? — с любопытством спросил Костя.
— Как же. Перво-наперво она сидела долго, долго, никого не видала и неслыхала… только все как будто собачка этак залает, залает где-то… Вдруг, смотрит: идет по дорожке мальчик в одной рубашонке. Она приглянулась -Ивашка Федосеев идет…
— Тот, что умер весной? — перебил Федя.
— Тот самый. Идет и головушки не подымает… А узнала его Ульяна… Ноа потом смотрит: баба идет. Она вглядываться, вглядываться, — ах ты, Господи! — сама идет по дороге, сама Ульяна.
— Неужто сама? — спросил Федя.
— Ей-Богу, сама.
— Ну что ж, ведь она еще не умерла?
— Да году-то еще не прошло. А ты посмотри на нее: в чем душа держится.
Все опять притихли. Павел бросил горсть сухих сучьев на огонь. Резкозачернелись они на внезапно вспыхнувшем пламени, затрещали, задымились ипошли коробиться, приподнимая обожженные концы. Отражение света ударило, порывисто дрожа, во все стороны, особенно кверху. Вдруг откуда ни возьмисьбелый голубок, — налетел прямо в это отражение, пугливо повертелся на одномместе, весь обливаясь горячим блеском, и исчез, звеня крылами.
— Знать, от дому отбился, — заметил Павел. — Теперь будет лететь, покуда на что наткнется, и где ткнет, там и ночует до зари.
— А что, Павлуша, — промолвил Костя, — не праведная ли эта душа летелана небо, ась?
Павел бросил другую горсть сучьев на огонь.
— Может быть, — проговорил он наконец.
— А скажи, пожалуй, Павлуша, — начал Федя, — что, у вас тоже в Шаламовебыло видать предвиденье-то небесное?*
* Так мужики называют у нас солнечное затмение. (Прим. И. С.Тургенева.)
— Как солнца-то не стало видно? Как же.
— Чай, напугались и вы?
— Да не мы одни.
* По-орловскому: змеи. (Прим. И. С.Тургенева.)
— Ну, что такое случилось? сказывай…
— А вот что случилось. Ты, может быть, Федя, не знаешь а только там унас утопленник похоронен; а утопился он давным-давно, как пруд еще былглубок; только могилка его еще видна, да и та чуть видна: так — бугорочек… Вот, на днях, зовет приказчик псаря Ермила; говорит: «Ступай, мол, Ермил, напошту». Ермил у нас завсегда на пошту ездит; собак-то он всех своих поморил:не живут они у него отчего-то, так-таки никогда и не жили, а псарь онхороший, всем взял. Вот поехал Ермил за поштой, да и замешкался в городе, ноа едет назад уж он хмелен. А ночь, и светлая ночь: месяц светит… Вот иедет Ермил через плотину: такая уж его дорога вышла. Едет он этак, псарьЕрмил, и видит: у утопленника на могиле барашек, белый такой, кудрявый, хорошенький, похаживает. Вот и думает Ермил: «Сем возьму его, — что ему такпропадать», да и слез, и взял его на руки… Но а барашек — ничего. Вот идетЕрмил к лошади, а лошадь от него таращится, храпит, головой трясет; однакоон ее отпрукал, сел на нее с барашком и поехал опять: барашка перед собойдержит. Смотрит он на него, и барашек ему прямо в глаза так и глядит. Жуткоему стало, Ермилу-то псарю: что мол, не помню я, чтобы этак бараны кому вглаза смотрели; однако ничего; стал он его этак по шерсти гладить, -говорит: «Бяша, бяша!» А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже:«Бяша, бяша»…
— А какие ты нам, Илюшка, страхи рассказывал, — заговорил Федя, которому, как сыну богатого крестьянина, приходилось быть запевалой (сам жеон говорил мало, как бы боясь уронить свое достоинство). — Да и собак тутнелегкая дернула залаять… А точно, я слышал, это место у вас нечистое.
— Варнавицы?… Еще бы! еще какое нечистое! Там не раз, говорят, старогобарина видали — покойного барина. Ходит, говорят, в кафтане долгополом и всеэто этак охает, чего-то на земле ищет. Его раз дедушка Трофимыч повстречал:«Что, мол, батюшка, Иван Иваныч, изволишь искать на земле?»
— Он его спросил? — перебил изумленный Федя.
— Да, спросил.
— Ну, молодец же после этого Трофимыч… Ну, и что ж тот?
— Разрыв-травы, говорит, ищу. — Да так глухо говорит, глухо: -Разрыв-травы. — А на что тебе, батюшка Иван Иваныч, разрыв-травы? — Давит, говорит, могила давит, Трофимыч: вон Хочется, вон…
— Вишь какой! — заметил Федя, — мало, знать, пожил.
— Экое диво! — промолвил Костя. — Я думал, покойников можно только вродительскую субботу видеть.
— Покойников во всяк час видеть можно, — с уверенностью подхватилИльюша, который, сколько я мог заметить, лучше других знал все сельскиеповерья… — Но а в родительскую субботу ты можешь и живого увидать, за кем, то есть, в том году очередь помирать. Стоит только ночью сесть на паперть нацерковную да все на дорогу глядеть. Те и пойдут мимо тебя по дороге, кому, то есть, умирать в том году. Вот у нас в прошлом году баба Ульяна на папертьходила.
— Ну, и видела она кого-нибудь? — с любопытством спросил Костя.
— Как же. Перво-наперво она сидела долго, долго, никого не видала и неслыхала… только все как будто собачка этак залает, залает где-то… Вдруг, смотрит: идет по дорожке мальчик в одной рубашонке. Она приглянулась -Ивашка Федосеев идет…
— Тот, что умер весной? — перебил Федя.
— Тот самый. Идет и головушки не подымает… А узнала его Ульяна… Ноа потом смотрит: баба идет. Она вглядываться, вглядываться, — ах ты, Господи! — сама идет по дороге, сама Ульяна.
— Неужто сама? — спросил Федя.
— Ей-Богу, сама.
— Ну что ж, ведь она еще не умерла?
— Да году-то еще не прошло. А ты посмотри на нее: в чем душа держится.
Все опять притихли. Павел бросил горсть сухих сучьев на огонь. Резкозачернелись они на внезапно вспыхнувшем пламени, затрещали, задымились ипошли коробиться, приподнимая обожженные концы. Отражение света ударило, порывисто дрожа, во все стороны, особенно кверху. Вдруг откуда ни возьмисьбелый голубок, — налетел прямо в это отражение, пугливо повертелся на одномместе, весь обливаясь горячим блеском, и исчез, звеня крылами.
— Знать, от дому отбился, — заметил Павел. — Теперь будет лететь, покуда на что наткнется, и где ткнет, там и ночует до зари.
— А что, Павлуша, — промолвил Костя, — не праведная ли эта душа летелана небо, ась?
Павел бросил другую горсть сучьев на огонь.
— Может быть, — проговорил он наконец.
— А скажи, пожалуй, Павлуша, — начал Федя, — что, у вас тоже в Шаламовебыло видать предвиденье-то небесное?*
* Так мужики называют у нас солнечное затмение. (Прим. И. С.Тургенева.)
— Как солнца-то не стало видно? Как же.
— Чай, напугались и вы?
— Да не мы одни.
Страница 3 из 5
