В избушке определенно кто-то был. Несмотря на то, что солнце почти закатилось, и я не мог разглядеть широкие полосы оставленные беговыми лыжами, я точно знал, что они есть…
Добавить в моё избранное
12 мин, 9 сек 3856
Первобытная мощь, ярость, независимость — всё в одном застывшем, безумно красивом прыжке, в одном только оскале. А на последнем кадре была Туристка Вика. Сидевшая вполоборота, задумчивая и тихая. И невероятно красивая. Она явно не знала, что ее снимают.
Видимо, я слишком увлекся, потому что даже не заметил, как ко мне подошел Фотограф. Заметив, какой снимок я разглядываю, он нервно выхватил фотоаппарат из моих рук, покраснел и, пробормотав, — Это личное! — забрался обратно на свой стул.
Некоторое время все сидели молча, словно переваривая увиденное. Было в этом снимке что-то, что заставляло сердце замирать. Что-то такое, отчего хотелось завыть в голос. И услышать в ответ вой родной стаи.
А потом Женька затянул себе под нос, тоскливо, протяжно. Так тихо, что даже мне приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова:
Вы холодные, снежные звери
Неисчислимы ваши потери
Гибнете сотнями в утреннем свете
И жизнь ваша длится лишь до рассвета…
Струны звенели перебором. В «буржуйке» трещал, пожирая полусырые дрова, огонь. Затем Охотник крякнул и, повернувшись к Ивану, недоверчиво спросил,
— Километров сорок, говоришь?
— Сорок-сорок пять, — уверенно ответил Фотограф. — Я за два дня на лыжах больше не осилю.
— Знатная зверюга, — уважительно пробормотал Охотник. — Кто-то из твоих завалил?
— Да какой там «завалил»? — недовольно отозвался Фотограф. — Так, отогнал, напугал. Подранил, правда…
— И? — Михалыч слушал с живым интересом, даже пододвинулся к Фотографу.
— Ииии!? — передразнил тот Охотника. — Пошли по следу, да метель поднялась. Побоялись. Решили не рисковать, в лагерь вернулись, — Фотограф разочарованно вздохнул, словно осуждая осторожность своих товарищей.
— Знатная зверюга, — еще раз повторил Михалыч, качая головой, — Матерая. Тридцать лет здесь охочусь — никогда таких не видел.
— Красивый, — я уже начал думать, что Вика совсем не умеет говорить. Голос у нее тоже был красивым — чистым и звонким. И говорила она с каким то нездоровым жаром, с какой-то даже агрессией, не скрывая неприязни к неряшливому Фотографу.
— Он — красивый, свободный! А вы? Сейчас вы смелый! А ведь если бы не ваш товарищ с ружьем, — запальчиво бросила она, — где бы вы были сейчас?
— Где? — нелепо переспросил не ожидавший такого яростного нападения Фотограф. Видя его растерянность, Вика несколько сбавила темп, но голос по-прежнему звенел напряжением.
— Там, — ответила она, уже более спокойно, — на снегу. С разорванным горлом. Он бы вас убил.
Резко и противно тренькнули струны. Женька, отложив гитару и перевернувшись на бок, удивленно заглядывал Вике в лицо. Снова повисла тишина. Которую необходимо было заполнить. Которую нужно было сломать. Разорвать. Уже давно.
— Нет, не убил бы, — Фотограф, да и все остальные, с удивлением повернули головы в мою сторону. — Помял бы слегка, камеру бы поломал, но не убил. Он не убийца.
Я чувствовал, как голос мой звенит от напряжения. Как растет тщательно подавляемая до поры злость.
— Убийцами становятся из слабости, по необходимости, по глупости, — я смотрел Фотографу прямо в глаза, чувствуя, как тот сжимается, как бледнеет. — Посмотрите на фото — он силен, умен и у него нет необходимости травиться таким малопитательным продуктом, как вы. Он не убийца.
Ненависть вспыхнула, перегорела и оставила после себя ярость, пылающую багровыми углями, но холодную, как температура за дверью избушки.
— А вы — убийца, Иван. Убийца по глупости. Своим безрассудством и абсолютным нежеланием думать и сопоставлять факты вы убили этих людей…
Охотник первым понял, в чем дело. И единственный не растерялся. Он метнулся к ружью, надеясь проскочить мимо меня, зная, что не успеет и — все равно пытаясь. Мне не хотелось его убивать, очень не хотелось, но начавшая трансформацию рука уже обзавелась кривыми когтями и удар, который должен был просто отбросить Охотника назад, взорвался фонтаном черной крови, гейзером ударившей в потолок и стены. Михалыч бессильно рухнул на нары к Туристам, несколько мгновений еще цеплялся пальцами за толстые доски, за разложенные спальники, затем, глухо клокоча разорванным горлом, повалился на пол.
Вика тонко вскрикнула и, закатив зрачки, рухнула на нары. Залитый кровью Женька оторвал ошарашенные глаза от мертвого Михалыча, в ужасе перевел их на меня и заскулил. Пожалуй, на его месте я бы тоже заскулил. Тело мое стремительно деформировалось. Куртка треснула вдоль спины, освобождая огромный горб, из которого лезла длинная, густая, белая шерсть. Измененные конечности уже ничем не напоминали руки, только когтистые волчьи лапы, невероятно большие и мощные. Но главное — лицо, кости которого, ломаясь и срастаясь вновь, стремительно превращали его в волчью морду — оскаленную и жуткую.
Видимо, я слишком увлекся, потому что даже не заметил, как ко мне подошел Фотограф. Заметив, какой снимок я разглядываю, он нервно выхватил фотоаппарат из моих рук, покраснел и, пробормотав, — Это личное! — забрался обратно на свой стул.
Некоторое время все сидели молча, словно переваривая увиденное. Было в этом снимке что-то, что заставляло сердце замирать. Что-то такое, отчего хотелось завыть в голос. И услышать в ответ вой родной стаи.
А потом Женька затянул себе под нос, тоскливо, протяжно. Так тихо, что даже мне приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова:
Вы холодные, снежные звери
Неисчислимы ваши потери
Гибнете сотнями в утреннем свете
И жизнь ваша длится лишь до рассвета…
Струны звенели перебором. В «буржуйке» трещал, пожирая полусырые дрова, огонь. Затем Охотник крякнул и, повернувшись к Ивану, недоверчиво спросил,
— Километров сорок, говоришь?
— Сорок-сорок пять, — уверенно ответил Фотограф. — Я за два дня на лыжах больше не осилю.
— Знатная зверюга, — уважительно пробормотал Охотник. — Кто-то из твоих завалил?
— Да какой там «завалил»? — недовольно отозвался Фотограф. — Так, отогнал, напугал. Подранил, правда…
— И? — Михалыч слушал с живым интересом, даже пододвинулся к Фотографу.
— Ииии!? — передразнил тот Охотника. — Пошли по следу, да метель поднялась. Побоялись. Решили не рисковать, в лагерь вернулись, — Фотограф разочарованно вздохнул, словно осуждая осторожность своих товарищей.
— Знатная зверюга, — еще раз повторил Михалыч, качая головой, — Матерая. Тридцать лет здесь охочусь — никогда таких не видел.
— Красивый, — я уже начал думать, что Вика совсем не умеет говорить. Голос у нее тоже был красивым — чистым и звонким. И говорила она с каким то нездоровым жаром, с какой-то даже агрессией, не скрывая неприязни к неряшливому Фотографу.
— Он — красивый, свободный! А вы? Сейчас вы смелый! А ведь если бы не ваш товарищ с ружьем, — запальчиво бросила она, — где бы вы были сейчас?
— Где? — нелепо переспросил не ожидавший такого яростного нападения Фотограф. Видя его растерянность, Вика несколько сбавила темп, но голос по-прежнему звенел напряжением.
— Там, — ответила она, уже более спокойно, — на снегу. С разорванным горлом. Он бы вас убил.
Резко и противно тренькнули струны. Женька, отложив гитару и перевернувшись на бок, удивленно заглядывал Вике в лицо. Снова повисла тишина. Которую необходимо было заполнить. Которую нужно было сломать. Разорвать. Уже давно.
— Нет, не убил бы, — Фотограф, да и все остальные, с удивлением повернули головы в мою сторону. — Помял бы слегка, камеру бы поломал, но не убил. Он не убийца.
Я чувствовал, как голос мой звенит от напряжения. Как растет тщательно подавляемая до поры злость.
— Убийцами становятся из слабости, по необходимости, по глупости, — я смотрел Фотографу прямо в глаза, чувствуя, как тот сжимается, как бледнеет. — Посмотрите на фото — он силен, умен и у него нет необходимости травиться таким малопитательным продуктом, как вы. Он не убийца.
Ненависть вспыхнула, перегорела и оставила после себя ярость, пылающую багровыми углями, но холодную, как температура за дверью избушки.
— А вы — убийца, Иван. Убийца по глупости. Своим безрассудством и абсолютным нежеланием думать и сопоставлять факты вы убили этих людей…
Охотник первым понял, в чем дело. И единственный не растерялся. Он метнулся к ружью, надеясь проскочить мимо меня, зная, что не успеет и — все равно пытаясь. Мне не хотелось его убивать, очень не хотелось, но начавшая трансформацию рука уже обзавелась кривыми когтями и удар, который должен был просто отбросить Охотника назад, взорвался фонтаном черной крови, гейзером ударившей в потолок и стены. Михалыч бессильно рухнул на нары к Туристам, несколько мгновений еще цеплялся пальцами за толстые доски, за разложенные спальники, затем, глухо клокоча разорванным горлом, повалился на пол.
Вика тонко вскрикнула и, закатив зрачки, рухнула на нары. Залитый кровью Женька оторвал ошарашенные глаза от мертвого Михалыча, в ужасе перевел их на меня и заскулил. Пожалуй, на его месте я бы тоже заскулил. Тело мое стремительно деформировалось. Куртка треснула вдоль спины, освобождая огромный горб, из которого лезла длинная, густая, белая шерсть. Измененные конечности уже ничем не напоминали руки, только когтистые волчьи лапы, невероятно большие и мощные. Но главное — лицо, кости которого, ломаясь и срастаясь вновь, стремительно превращали его в волчью морду — оскаленную и жуткую.
Страница 3 из 4
