Лифт

Мы выбрались на «обочину» кратера, там оказалось посветлее и было не так уж и страшно: пугающая пустыня растворилась во мраке, и стало казаться, что снаружи обычная, только очень темная ночь.

Я расстегнул штаны и постоял, тужась, — ничего не получалось, наверное, организм не хотел расходовать драгоценную жидкость.

— Не ссытся? — понимающе спросил Ильницкий. Я хорошо видел его силуэт, глаза привыкали к темноте. Вот щелкнула зажигалка, осветив на мгновение худое лицо. — Правильно, береги водичку. Мы еще пить ее станем, эту мочу, если дела плохо пойдут. Правда, пить ее вроде как нельзя, в книжках пишут, но что пивши, что не пивши, все равно сдохнешь… А братан мой — пил, им приходилось в Туркменистане. Ладно, я вот что тебе хочу сказать… Слушай сюда.

Он подошел вплотную, так что я чувствовал жар от огонька сигареты и видел, как этот самый огонек отражается в его глазах.

— Слушай сюда, Костян, — повторил он. — Сидеть тут толку никакого нету, согласен? И даже опасно. Все, кто сидел в лифте и рядом с ним, ну ты сам видел, что с ними сделалось…

— Видел, — кивнул я.

— Потому надо валить, нах. Ты мужик вроде толковый, хоть и молодой, с жидом я корешиться не желаю, а жмурам нашим уже ничто не поможет. Зато пацана возьмем обязательно, в случае чего — пригодится.

— Зачем? — не понял я.

— Затем что ни пить, ни жрать у нас нету. А я, как бы тебя это ни удивляло, подыхать не хочу. Много раз мог подохнуть, а не подох. Куча народу хотела, чтоб я подох, а я не подох. Пацана мне жалко, ты не думай, опять же — вдруг выберемся, тогда жив и цел останется…

До меня дошло, и где-то в желудке сразу же распрямилась тошная острая пружина, но я буквально перехватил ее руками у самого горла, потому что рвота — это ненужная потеря жидкости. В пустыне это — смерть.

Ильницкий слышал, как я давлюсь, и даже поддержал за локоть.

— Понял, вижу… А без этого никак, Константин. Не хочешь же ты, как те… Так что пора нам двигать отсюда: ты, я и Андрюха.

Я кивнул, хотя Ильницкий, этого, конечно, видеть не мог. Надо идти. Я очень не хотел умирать, очень не хотел лежать здесь, высохший, твердый, осыпающийся чешуйками мертвой кожи. Я не хотел думать о том, зачем с нами пойдет пацан. В самом деле, здесь ведь он наверняка умрет, он маленький, ему труднее остальных. А так есть шанс…

— Идешь? — спросил Ильницкий. — Если не идешь, лучше молчи, крик не поднимай. Придушу, нах.

— Иду.

— Правильно, Костян. Правильно! — Он похлопал меня по плечу. — Закуришь?

— Не хочу. Жарко, — прохрипел я.

— Теперь слушай дальше, раз мы теперь товарищи. Пока ты валялся в отключке, я по сторонам смотрел. И видал знаешь кого?

— Кого?

— Птиц видал. Птиц, нах. Большие такие летели, черные. Высоко, правда, но это не важно, важно, в какую сторону летели. Я приметил, по кабине по нашей. А птицы летят куда? К воде. Или от воды, но все равно лучше иметь какое-то направление, чем просто по пустыне топать, нах… Согласен?

— Согласен.

— Тогда пошли обратно, тихо будим пацана и валим.

Мы забрали воду и коньяк. Пацана Ильницкий отвел «пописать» и объяснил, что идем, дескать, на разведку. Пацан обрадовался…

Внутри лифта было тихо-тихо, раввин сидел как каменный. И я не рискнул проверить, дышит ли он.

Во всяком случае, когда мы двинулись в ночь, он не сказал ни-че-го.

5.

Солнце встало в пять утра с небольшим — слава богу, мой «Романсон» исправно тикал. Мы шли бок о бок — я, Ильницкий, пацан.

— Ты в каком классе-то? — спрашивал Ильницкий.

— В шестом.

— Ну и как оно в школе?

— Нормально! Только мама волнуется сейчас, куда я делся… А все как в книжке, правда?! Раз — и очутились в другом мире.

— В другом мире, думаешь? А если это наш мир, Каракумы какие-нибудь?

— Может быть… — вздохнул пацан. — Тогда мы выйдем к нефтяным вышкам или к чабанам каким-нибудь. Вот было бы здорово!

— Что же, может, и выйдем. — Ильницкий оглянулся на меня.

Я молча ковылял, стараясь думать только о том, что это вон там за кустик, сколько до него шагов, нельзя ли его погрызть, пососать… Кустик оказался обычным, нам такие попадались уже несколько раз: несколько уродливо изломанных веточек, торчащих из песка, без листьев, без капельки сока. Недавно я видел жука. Вернее, маленькую многоногую тварь с жесткими крыльями, сложенными на спине, и угрожающе поднятыми игольчатыми лапами, он перебежал мне дорогу и тут же быстро зарылся в песок. Я порадовался, что здесь все-таки кто-то живет и что я так и не снял туфли — мало ли, тяпнет за ногу какая-нибудь ядовитая сволочь.

Ильницкий вкручивал пацану про пустыню — кажется, он в самом деле что-то знал. Сидел, что ли, в Средней Азии? Или строил там что-то?