Посадил дед Брюкву. А за что посадил, так Брюква и не понял. Была ли вина на нем, неясно. Прокурор что-то плел на суде, да больно путано, ничегошеньки Брюква не понял. Дали ему семь лет. Отсидел Брюква четыре года, и выпустили его досрочно. Нрава он был тихого, незлобивого, вел себя примерно, в бунтах замечен не был, начальству не противился и работу свою делал исправно.
Добавить в моё избранное
92 мин, 54 сек 5107
Вся деревня пришла простится, кроме Спиридона. Лежал он на печи три дня, недвижим почти, думали все, что так сильно за жену свою переживает, что аж сам в ступор впал.
Дети по бабушке крушились немало, особенно Любочка — все глаза выплакала. Поликарп был угрюм и подавлен, как священник бабушку отпевал, какие речи над ней произносили, все как в тумане для него было. Не любил Брюква хмеля, но на девять дней много горькой выпил. Дед снова заболел, но как прошло сорок дней, так же внезапно поправился.
Снилась Поле бабушка первое время, все что-то кричала ему во сне, но слова ее как будто ветер и лай собачий заглушали. А потом устаканилось все, вернулась жизнь в прежнее русло.
Глава 2. В острог
Спустя какое-то время, положенное для таких случаев, Зоя окончательно уверилась, что в тяжести она. Вот уж чего не ожидала. Нежданно негаданно, но и радостно ей. Спокойное это время для всех в семье Брюквы было, жили они тихо и мирно, давно такого не было. Зоя пока тяжела была, душой отдыхала. Да и телом отдыхала тоже. Дед и Поликарп самую тяжелую работу делали, Люба все обязанности матери переняла. Мишутка с Гришуткой больше лоботрясничать стали без отцовского-то надзора, но в целом тоже не филонили — когда мать их шуганет, когда дед, когда сами за дело примутся. Тоже им мать жалко было, понимали, что нельзя не работать.
Родился у Брюквы маленький братик, назвали Львом. Самый младшенькой он теперь в семье. Все шло у них хорошо, все тем же своим чередом.
Однажды не вернулся домой вечером Мишутка. Зоя и Гришутка стали переживать сильно, остальные думали, что загулял где-то, но к утру вернется. Однако же не вернулся он и к утру. Искали его и нашли в поле с отрубленными по самое колено ногами, глаза его пустые были, как у мертвеца, но однако жив он все же был. Рубахи на нем не было, а была она порвана пополам и ноги перетянуты ее кусками. Поэтому и не помер он. Принесли его домой, все такой же бледный был с лица, в себя не приходил. Так и лежал ничегошеньки не говоря целыми днями. Хотела мать каких лекарей позвать, но дед ей запрещал, говорил, что сам Мишутку вылечит. Все лечение его состояло в том, что поил дед больного отваром из брусники да делал кровопускание. Говорил Спиридон, что был недалече как в городе уездном, там один врач бесплатно советы давал. Объяснил врач ему, неучу, что все сейчас лечат так: кровь больному отворяют, это все хвори прогоняет.
— Да, я слышала, что так все делают. И бабушке мы кровь отворяли, ей от этого легче было, хоть и не помогло. Но разве раненому, к примеру, потерявшему столько крови, может легче стать от такого лечения,… — начала развивать вслух свою мысль Любочка, что с ней бывало реденько.
— Больно ты понимашь, дура какая, — прервал ее Спиридон.
Зоя плакала. Гришутка тоже начинал всхлипывать вместе с ней. Спорить Любочке не хотелось.
— Надо бы порося заколоть, — говорит дед как-то за ужином, ни к кому в особенности не обращаясь. Молчат все, щи хлебают. — Наточи мне, Поля, нож разделочный.
— Хорошо, деда.
Брюква следующим днем нож наточил, топор заодно тоже, но дед поросенка не заколол, передумал, говорит.
Спустя неделю пропал у них в деревне маленький ребенок. Нашли спустя три дня в лесу тельце, все обглоданное до костей, но без головы. В течение еще месяца пропали двое детей, крошки совсем, не из Пятерихи, а из деревни Марково, но не нашли их, даже тел. Марково за тем лесочком находилась, что возле Пятерихи был. Спиридон тут пуще всех выступал. Это, говорит, волк-людоед в лесу живет, до того ловкий, что в деревню проникает и детей крадет. Устроили облаву. Поймали волка в своем логове, там же лежала обглоданная детская рука. Изловчился дед и волка топорищем так огрел, что у того искры из глаз посыпались. Связал он его: морду веревкой перетянул и на шею вторую веревку закинул. Привели волка к деревне, и тут уж каждый душу отвел: били кто во что горазд, бабы особенного усердствовали.
Гришутка в дом вбежал радостный, всех зовет, говорит поймали людоеда того — прогорланил и убежал обратно. Посмотрел Брюква на сестру, Люба только хмыкнула и сказала: «Бред какой-то», что-то про себя подумала, но Брюкве открыться не намеревалась. Брюква пришел к тому месту, где волка казнили, там от зверя одна шкура кровавая осталась. Отмутузили волка, а потом с живого шкуру сняли и отпустили. Версты две еще пробежал волк, прежде чем издох.
Бред, не бред, что бы Люба ни говорила, но дети больше не пропадали.
Пришла зима. Погиб этой зимой Гришутка. Был он на зимней рыбалке и провалился вдруг под лед. А лед крепкий был, отродясь никто не проваливался в январе. Дед Спиридон там вчера рыбачил, все было хорошо. Были там еще рыбаки, видели, как лед вдруг проломился под ним и утянуло его под воду.
На похоронах сына Зоя не плакала, а как-то странно улыбалась, загадочной улыбкой. «Мама, мамочка» — плакала Люба, все гладила мать по голове, не отходила от нее ни шаг.
Дети по бабушке крушились немало, особенно Любочка — все глаза выплакала. Поликарп был угрюм и подавлен, как священник бабушку отпевал, какие речи над ней произносили, все как в тумане для него было. Не любил Брюква хмеля, но на девять дней много горькой выпил. Дед снова заболел, но как прошло сорок дней, так же внезапно поправился.
Снилась Поле бабушка первое время, все что-то кричала ему во сне, но слова ее как будто ветер и лай собачий заглушали. А потом устаканилось все, вернулась жизнь в прежнее русло.
Глава 2. В острог
Спустя какое-то время, положенное для таких случаев, Зоя окончательно уверилась, что в тяжести она. Вот уж чего не ожидала. Нежданно негаданно, но и радостно ей. Спокойное это время для всех в семье Брюквы было, жили они тихо и мирно, давно такого не было. Зоя пока тяжела была, душой отдыхала. Да и телом отдыхала тоже. Дед и Поликарп самую тяжелую работу делали, Люба все обязанности матери переняла. Мишутка с Гришуткой больше лоботрясничать стали без отцовского-то надзора, но в целом тоже не филонили — когда мать их шуганет, когда дед, когда сами за дело примутся. Тоже им мать жалко было, понимали, что нельзя не работать.
Родился у Брюквы маленький братик, назвали Львом. Самый младшенькой он теперь в семье. Все шло у них хорошо, все тем же своим чередом.
Однажды не вернулся домой вечером Мишутка. Зоя и Гришутка стали переживать сильно, остальные думали, что загулял где-то, но к утру вернется. Однако же не вернулся он и к утру. Искали его и нашли в поле с отрубленными по самое колено ногами, глаза его пустые были, как у мертвеца, но однако жив он все же был. Рубахи на нем не было, а была она порвана пополам и ноги перетянуты ее кусками. Поэтому и не помер он. Принесли его домой, все такой же бледный был с лица, в себя не приходил. Так и лежал ничегошеньки не говоря целыми днями. Хотела мать каких лекарей позвать, но дед ей запрещал, говорил, что сам Мишутку вылечит. Все лечение его состояло в том, что поил дед больного отваром из брусники да делал кровопускание. Говорил Спиридон, что был недалече как в городе уездном, там один врач бесплатно советы давал. Объяснил врач ему, неучу, что все сейчас лечат так: кровь больному отворяют, это все хвори прогоняет.
— Да, я слышала, что так все делают. И бабушке мы кровь отворяли, ей от этого легче было, хоть и не помогло. Но разве раненому, к примеру, потерявшему столько крови, может легче стать от такого лечения,… — начала развивать вслух свою мысль Любочка, что с ней бывало реденько.
— Больно ты понимашь, дура какая, — прервал ее Спиридон.
Зоя плакала. Гришутка тоже начинал всхлипывать вместе с ней. Спорить Любочке не хотелось.
— Надо бы порося заколоть, — говорит дед как-то за ужином, ни к кому в особенности не обращаясь. Молчат все, щи хлебают. — Наточи мне, Поля, нож разделочный.
— Хорошо, деда.
Брюква следующим днем нож наточил, топор заодно тоже, но дед поросенка не заколол, передумал, говорит.
Спустя неделю пропал у них в деревне маленький ребенок. Нашли спустя три дня в лесу тельце, все обглоданное до костей, но без головы. В течение еще месяца пропали двое детей, крошки совсем, не из Пятерихи, а из деревни Марково, но не нашли их, даже тел. Марково за тем лесочком находилась, что возле Пятерихи был. Спиридон тут пуще всех выступал. Это, говорит, волк-людоед в лесу живет, до того ловкий, что в деревню проникает и детей крадет. Устроили облаву. Поймали волка в своем логове, там же лежала обглоданная детская рука. Изловчился дед и волка топорищем так огрел, что у того искры из глаз посыпались. Связал он его: морду веревкой перетянул и на шею вторую веревку закинул. Привели волка к деревне, и тут уж каждый душу отвел: били кто во что горазд, бабы особенного усердствовали.
Гришутка в дом вбежал радостный, всех зовет, говорит поймали людоеда того — прогорланил и убежал обратно. Посмотрел Брюква на сестру, Люба только хмыкнула и сказала: «Бред какой-то», что-то про себя подумала, но Брюкве открыться не намеревалась. Брюква пришел к тому месту, где волка казнили, там от зверя одна шкура кровавая осталась. Отмутузили волка, а потом с живого шкуру сняли и отпустили. Версты две еще пробежал волк, прежде чем издох.
Бред, не бред, что бы Люба ни говорила, но дети больше не пропадали.
Пришла зима. Погиб этой зимой Гришутка. Был он на зимней рыбалке и провалился вдруг под лед. А лед крепкий был, отродясь никто не проваливался в январе. Дед Спиридон там вчера рыбачил, все было хорошо. Были там еще рыбаки, видели, как лед вдруг проломился под ним и утянуло его под воду.
На похоронах сына Зоя не плакала, а как-то странно улыбалась, загадочной улыбкой. «Мама, мамочка» — плакала Люба, все гладила мать по голове, не отходила от нее ни шаг.
Страница 10 из 23
