Посадил дед Брюкву. А за что посадил, так Брюква и не понял. Была ли вина на нем, неясно. Прокурор что-то плел на суде, да больно путано, ничегошеньки Брюква не понял. Дали ему семь лет. Отсидел Брюква четыре года, и выпустили его досрочно. Нрава он был тихого, незлобивого, вел себя примерно, в бунтах замечен не был, начальству не противился и работу свою делал исправно.
Добавить в моё избранное
92 мин, 54 сек 5116
Поликарп Брюква был угрюм и молчалив, делал механически, что ему говорили, пил, ел, поминал, снова пил, но не хмелел. Только дед бодрости духа не терял, все суетился, помощниц нашел на стол накрыть, вина вволю откуда-то привез, сам могилу выкопал, сам гроб смастерил. Впрочем, гробы он и раньше искусно делал.
Гришутку похоронили, а Мишутка тоже все не поправляется. Стали на его теле разрезы появляться. Не такие, как когда дед ему кровь отворял, а по всему телу, причудливые. Зоя сама его обтирала, кормила, никого не подпускала к нему, кроме деда, который и не спрашивал позволения. Часто на простыни следы от крови были. Дед говорил, что это его новая метода, что врачи городские умеют только бедняков обирать, а научил его, простофилю, один пустынник, человек божий, научил как беса изгнать и порчу снять. Дед все также поил Мишутку морсом из клюквенного варенья, да еще и настойки на клюковке стал ему подбавлять. «Нужно лишь силы в нем восстановить и хворобу из тела изгнать, вот и все. Уж я его на ноги поставлю. Зойка, не тужи,» — говорил Спиридон.«Дед, постыдился бы, он же без ног!» — думала про себя Любочка, но привыкшая по большей части вслух не высказывать мыслей своих, замечания деду на сей раз не делала.
Зоя иногда начинает деду говорить, что спятил он, а иногда смеется радостно, во всем с ним соглашается. Брюква мать не понимает уже, что думать не знает. Бросает Поля на Любу недоуменные взгляды, а она на него. «Эх, была бы бабушка Аня с нами, уж она бы Мишутку выходила», — как-то раз в сердцах сказал Брюква при всех. А зря. Матери это мысль крепко в голову запала.
Встали табором недалеко от Пятерихи цыгане. Прознав об этом, Зоя пошла к ним. Все просила у них, нет ли знающего колдуна. Договорилась в итоге за плату немалую с одной цыганкой. Привела ее домой ночью. Дед лошадей в ночное повел, дома не было его. Сказывала, что будет вызывать дух Анны, матери своей, дескать та ей все разъяснит, как Мишутке помочь, велела цыганка Любе с Полей из дому уйти. Отправились они на сеновал. Ночь теплая была, сентябрь небо звездами осыпал. Любе не спалось, говорит она брату: «Ну как же так!? Ведь надувательство же это. Цыгане воры и конокрады. Это люд, который никогда не работал за все время своего существования. Я не призываю подвергать их гонениям, но разве можно просто брать и вот так и деньги отдавать, за здорово живешь! Разве мать наша не видит столь очевидные вещи. Они наживаются на ее горе, брат Миша серьезно болен. Эдак они с дедом окончательно его в могилу упекут таким лечением». Люба еще долго с жаром говорила Поле разные вещи, теплота летней ночи придавала ей уверенности и сил, она думала, что брат поймет ее и поддержит, что с ним можно быть откровенной и раскованной. Но крепко Брюква за день устал, работая в поле. Уснул он быстро под взволнованный шепот сестры. Люба спать не стала, но до утра с сеновала не слазила.
А тем временем в доме творила цыганка свою ворожбу. Вначале больного осмотрела. Потом потребовал дать ей вещь покойной, насыпала соль на дощечку, вычертила на соли какой-то знак. Держала Зою за руки, вскрикивала, закатывала глаза. Потом сказала, что дух матери Зои вызвать не удалось, но вызвал она дух своей матери, та сейчас рядом с постелью больного стоит. Была она сильная знахарка, подскажет не хуже средство от хвори. В итоге говорит, цыганка, что духи ей все объяснили: нужно раны перестать наносить, а как заживет растирать тело горячей водой.
Также нужно порчу снять, а порча на нем сильная лежит. Цыганка бросила на пол одеяло, вместе с Зоей переложили они на него Мишутку. Велела цыганка Зое в углу стоять, не мешать. А сама насыпала соли в три круга вокруг кровати, затем трижды разлила воду по кругу, трижды прошла с палочкой дымящей. Это чтобы барьер от зла создать и силы стихии земли, воды и воздуха на помощь призвать. Затем стала шептать заговор и со свечей ходить вокруг кровати, где дрогнет рука, там назад возвращается и снова это место проходит. Завершила цыганка ритуал. Положили Мишутку обратно на полати.
Вышли женщины из избы, «Зря дочь твоя подсматривала, вон у окна стоит в одной ночнухе белой», — укоряет Зою цыганка. Зоя смотрит, но нет никого у окна, она не сказала об этом, взгляд потупила, заплатила за труды и пошла в дом. Совсем Зое тяжко было это видеть, разум ее как в тумане был.
Утром дед вернулся из ночного, разбудил брата с сестрой на сеновале. А днем пришли двое цыган в деревню, их люди обступили, что-де вам опять от нас надыть. А они говорят, что из их табора Джаелл приходила в деревню, какого-то паренька пользовать, а потом умерла она, сегодня еще до полудня. Гонят их деревенские, а те не уходят. Не известно, чем бы кончилось, но тут Спиридон пришел на шум, наорал, велел всем пасти позатыкать. Сказал цыганам, что это он им нужен, приказал с ним в табор идти, там он будет речь держать. Ушел дед, а через час вернулся. Что там произошло неизвестно, но в тот же день цыгане с места снялись и уехали.
Гришутку похоронили, а Мишутка тоже все не поправляется. Стали на его теле разрезы появляться. Не такие, как когда дед ему кровь отворял, а по всему телу, причудливые. Зоя сама его обтирала, кормила, никого не подпускала к нему, кроме деда, который и не спрашивал позволения. Часто на простыни следы от крови были. Дед говорил, что это его новая метода, что врачи городские умеют только бедняков обирать, а научил его, простофилю, один пустынник, человек божий, научил как беса изгнать и порчу снять. Дед все также поил Мишутку морсом из клюквенного варенья, да еще и настойки на клюковке стал ему подбавлять. «Нужно лишь силы в нем восстановить и хворобу из тела изгнать, вот и все. Уж я его на ноги поставлю. Зойка, не тужи,» — говорил Спиридон.«Дед, постыдился бы, он же без ног!» — думала про себя Любочка, но привыкшая по большей части вслух не высказывать мыслей своих, замечания деду на сей раз не делала.
Зоя иногда начинает деду говорить, что спятил он, а иногда смеется радостно, во всем с ним соглашается. Брюква мать не понимает уже, что думать не знает. Бросает Поля на Любу недоуменные взгляды, а она на него. «Эх, была бы бабушка Аня с нами, уж она бы Мишутку выходила», — как-то раз в сердцах сказал Брюква при всех. А зря. Матери это мысль крепко в голову запала.
Встали табором недалеко от Пятерихи цыгане. Прознав об этом, Зоя пошла к ним. Все просила у них, нет ли знающего колдуна. Договорилась в итоге за плату немалую с одной цыганкой. Привела ее домой ночью. Дед лошадей в ночное повел, дома не было его. Сказывала, что будет вызывать дух Анны, матери своей, дескать та ей все разъяснит, как Мишутке помочь, велела цыганка Любе с Полей из дому уйти. Отправились они на сеновал. Ночь теплая была, сентябрь небо звездами осыпал. Любе не спалось, говорит она брату: «Ну как же так!? Ведь надувательство же это. Цыгане воры и конокрады. Это люд, который никогда не работал за все время своего существования. Я не призываю подвергать их гонениям, но разве можно просто брать и вот так и деньги отдавать, за здорово живешь! Разве мать наша не видит столь очевидные вещи. Они наживаются на ее горе, брат Миша серьезно болен. Эдак они с дедом окончательно его в могилу упекут таким лечением». Люба еще долго с жаром говорила Поле разные вещи, теплота летней ночи придавала ей уверенности и сил, она думала, что брат поймет ее и поддержит, что с ним можно быть откровенной и раскованной. Но крепко Брюква за день устал, работая в поле. Уснул он быстро под взволнованный шепот сестры. Люба спать не стала, но до утра с сеновала не слазила.
А тем временем в доме творила цыганка свою ворожбу. Вначале больного осмотрела. Потом потребовал дать ей вещь покойной, насыпала соль на дощечку, вычертила на соли какой-то знак. Держала Зою за руки, вскрикивала, закатывала глаза. Потом сказала, что дух матери Зои вызвать не удалось, но вызвал она дух своей матери, та сейчас рядом с постелью больного стоит. Была она сильная знахарка, подскажет не хуже средство от хвори. В итоге говорит, цыганка, что духи ей все объяснили: нужно раны перестать наносить, а как заживет растирать тело горячей водой.
Также нужно порчу снять, а порча на нем сильная лежит. Цыганка бросила на пол одеяло, вместе с Зоей переложили они на него Мишутку. Велела цыганка Зое в углу стоять, не мешать. А сама насыпала соли в три круга вокруг кровати, затем трижды разлила воду по кругу, трижды прошла с палочкой дымящей. Это чтобы барьер от зла создать и силы стихии земли, воды и воздуха на помощь призвать. Затем стала шептать заговор и со свечей ходить вокруг кровати, где дрогнет рука, там назад возвращается и снова это место проходит. Завершила цыганка ритуал. Положили Мишутку обратно на полати.
Вышли женщины из избы, «Зря дочь твоя подсматривала, вон у окна стоит в одной ночнухе белой», — укоряет Зою цыганка. Зоя смотрит, но нет никого у окна, она не сказала об этом, взгляд потупила, заплатила за труды и пошла в дом. Совсем Зое тяжко было это видеть, разум ее как в тумане был.
Утром дед вернулся из ночного, разбудил брата с сестрой на сеновале. А днем пришли двое цыган в деревню, их люди обступили, что-де вам опять от нас надыть. А они говорят, что из их табора Джаелл приходила в деревню, какого-то паренька пользовать, а потом умерла она, сегодня еще до полудня. Гонят их деревенские, а те не уходят. Не известно, чем бы кончилось, но тут Спиридон пришел на шум, наорал, велел всем пасти позатыкать. Сказал цыганам, что это он им нужен, приказал с ним в табор идти, там он будет речь держать. Ушел дед, а через час вернулся. Что там произошло неизвестно, но в тот же день цыгане с места снялись и уехали.
Страница 11 из 23
