Посадил дед Брюкву. А за что посадил, так Брюква и не понял. Была ли вина на нем, неясно. Прокурор что-то плел на суде, да больно путано, ничегошеньки Брюква не понял. Дали ему семь лет. Отсидел Брюква четыре года, и выпустили его досрочно. Нрава он был тихого, незлобивого, вел себя примерно, в бунтах замечен не был, начальству не противился и работу свою делал исправно.
Добавить в моё избранное
92 мин, 54 сек 5117
По весне снега потемнели, стаяли, дороги совсем развезло. Дед стал ходить в новых сапогах. Припомнил Брюква, что у отца за день до смерти видел он эти сапоги…
Уж Брюква даже малость сумлеваться стал, а те ли это сапоги. Не выдержал и спросил у матери, откуда у деда новые сапоги. Но мать не ответила ему, она уже дня три ни с кем не разговаривала. Только младенца по головке гладит, таскает везде на руках, улыбается да машет иногда рукой свободной. Наследующий день Брюква опять спросил у матери, откуда у деда новые сапоги.
— Мишенька, голубок мой, поди в огороде Полечке помоги, — отвечала мать.
Потом Зоя вдруг сделалась необычайно общительна, все к деду приставала с какими-то разговорами про то, как силки на птиц ставить. Дед только отмахивался да молчал. Зоя начинала все по дому мыть-прибирать. Огород полоть, пол до чистоты идеальной натирать. Младенца полностью на Любу оставляла, а когда думала, что не видит ее никто, бегала за мышами и кидалась в них поленом.
Брюква все молчал, а Люба разговаривала с матерью больше обычного, но так, как будто и не замечает она странности этой. Зою вроде отпустило со временем. Стала она как обычно себя вести. Пошла как-то к реке пеленки полоскать, дед за ней увязался, а потом отстал. Встала Зоя у реки, как видит в иле что-то лежит. Достала, а это деревяшка круглая, а к ней гвоздями подкова прибита. Бросила она корзину с бельем в реку, а с деревяшкой домой вернулась. Держит ее за пазухой, а вечером достает и деду протягивает и говорит:
— Это черт?
— Да, дуреха, это черт, — отвечает дед. — А вот там, видишь, в углу еще один стоит.
Дед тычет пальцем в угол, Зоя оборачивается, а он как хлопнет в ладоши у нее над ухом и взвоет. Зоя плачет, по полу катается. Всю ночь ее дед дразнил, Брюква в ночном был, а Любе они спать не давали.
Так и стал дед дочь свою дразнить и донимать целыми днями. Пугает ее, проходу не дает. Любу и Поликарпа как будто и не видит вовсе, а они уж боятся его не на шутку.
— Да, что ты, ирод, делаешь!? — не выдерживает Люба. — Сам с ума сошел и мать хочешь довести?
— Прости меня, дедушка, — потом говорит она и умолкает. Дед по-прежнему не замечает ее, громко смеется и кидает Зое на колени уголек из печки.
— Подарочек тебе, прям из кузни адской, твой дурень прислал, которого черти вот ентой ногой прямо под землю уторкали, — кричит дед, смеется пуще прежнего и деревяшкой с подковой трясет.
— Ох, Поля, за что на нас напасти такие обрушились? — спрашивает Люба у брата, когда они уже вечером сидели вдвоем на крыльце. Лев покоился у Любы на коленях.
— Жалко мать и деда, — продолжает она, не дождавшись ответа. — Нервы не железные у них, половину семьи потерять, шутка ли. Оба теперь умом тронулись, да каждый по-своему… А может, это не они, а мы с тобой сбрендили, что нам и беды близких нипочем, все как с гуся вода.
— Чаво? — тут уже Брюква не может не ответить.
— Ай, ничего. Знаю, что глупости говорю я. Но надо делать что-то, Поля, лекаря позвать, в город съездить начальству доложить, хоть что-нибудь, но сложа руки не сидеть.
— Да разве деду поперек хоть слово скажешь?
Замолкает Люба, думает. Долго на крыльце сидит, младенец спит на руках у нее. Мать с дедом стихли уже, Поликарп тоже спать ушел, а Любе не спится до зари до самой.
После того дня Зоя притихла совсем, с кровати не вставала два дня, а на третий день повесилась на вожжах в конюшне.
Очередные похороны и поминки прошли в семье Брюквы. Как и в прошлый раз дед был деятелен и весел. Брюква хмур как туча, Люба плакала не переставая.
Нянчила Люба Льва как своего дитятю. Стала ему как мать. А забота Левушке очень была нужна — как Зоя померла, так стал ребеночек хворать сильно, простужался чуть что. Люба его пуще глазу берегла, все старалась, чтоб простуду не подхватил он, а когда случалось все же ему от ветерка малейшего простыть, то тяжко лечение проходило. Люба мазала ему грудь медом, поила с ложечки чайком с малиной, ножки-ручки кутала. На счастье, дед только Мишутку лечил, не известно, что было, вздумай он и Льва тоже пользовать, уж Люба бы так просто не уступила бы его.
Но дед был спокоен, временами весел, временами задумчив. А Брюква начал боятся уже не на шутку. Чего он боялся, он и сам не знал, но уж явно тут, что что-то с их семьей не так. Стал Брюква помощи у людей просить. Все соглашались с ним, говорили, что тут без сглазу не обошлось. Али порчу на них кто наводит, али сами они чем нечисть какую прогневили, домового, банника или еще какое чудо. Как бы то ни было, но знающих людей в Пятерихе и окрестностях не сыскать. Советовали соседи ему кто во что горазд, говорили имена и места обитания разных святых, колдунов, пустынников, молчальников и прочих людей непростых. Но всегда оказывалось, что далеко ехать надо, за день не доехать уж точно, добро если удалось бы за неделю обернуться.
Уж Брюква даже малость сумлеваться стал, а те ли это сапоги. Не выдержал и спросил у матери, откуда у деда новые сапоги. Но мать не ответила ему, она уже дня три ни с кем не разговаривала. Только младенца по головке гладит, таскает везде на руках, улыбается да машет иногда рукой свободной. Наследующий день Брюква опять спросил у матери, откуда у деда новые сапоги.
— Мишенька, голубок мой, поди в огороде Полечке помоги, — отвечала мать.
Потом Зоя вдруг сделалась необычайно общительна, все к деду приставала с какими-то разговорами про то, как силки на птиц ставить. Дед только отмахивался да молчал. Зоя начинала все по дому мыть-прибирать. Огород полоть, пол до чистоты идеальной натирать. Младенца полностью на Любу оставляла, а когда думала, что не видит ее никто, бегала за мышами и кидалась в них поленом.
Брюква все молчал, а Люба разговаривала с матерью больше обычного, но так, как будто и не замечает она странности этой. Зою вроде отпустило со временем. Стала она как обычно себя вести. Пошла как-то к реке пеленки полоскать, дед за ней увязался, а потом отстал. Встала Зоя у реки, как видит в иле что-то лежит. Достала, а это деревяшка круглая, а к ней гвоздями подкова прибита. Бросила она корзину с бельем в реку, а с деревяшкой домой вернулась. Держит ее за пазухой, а вечером достает и деду протягивает и говорит:
— Это черт?
— Да, дуреха, это черт, — отвечает дед. — А вот там, видишь, в углу еще один стоит.
Дед тычет пальцем в угол, Зоя оборачивается, а он как хлопнет в ладоши у нее над ухом и взвоет. Зоя плачет, по полу катается. Всю ночь ее дед дразнил, Брюква в ночном был, а Любе они спать не давали.
Так и стал дед дочь свою дразнить и донимать целыми днями. Пугает ее, проходу не дает. Любу и Поликарпа как будто и не видит вовсе, а они уж боятся его не на шутку.
— Да, что ты, ирод, делаешь!? — не выдерживает Люба. — Сам с ума сошел и мать хочешь довести?
— Прости меня, дедушка, — потом говорит она и умолкает. Дед по-прежнему не замечает ее, громко смеется и кидает Зое на колени уголек из печки.
— Подарочек тебе, прям из кузни адской, твой дурень прислал, которого черти вот ентой ногой прямо под землю уторкали, — кричит дед, смеется пуще прежнего и деревяшкой с подковой трясет.
— Ох, Поля, за что на нас напасти такие обрушились? — спрашивает Люба у брата, когда они уже вечером сидели вдвоем на крыльце. Лев покоился у Любы на коленях.
— Жалко мать и деда, — продолжает она, не дождавшись ответа. — Нервы не железные у них, половину семьи потерять, шутка ли. Оба теперь умом тронулись, да каждый по-своему… А может, это не они, а мы с тобой сбрендили, что нам и беды близких нипочем, все как с гуся вода.
— Чаво? — тут уже Брюква не может не ответить.
— Ай, ничего. Знаю, что глупости говорю я. Но надо делать что-то, Поля, лекаря позвать, в город съездить начальству доложить, хоть что-нибудь, но сложа руки не сидеть.
— Да разве деду поперек хоть слово скажешь?
Замолкает Люба, думает. Долго на крыльце сидит, младенец спит на руках у нее. Мать с дедом стихли уже, Поликарп тоже спать ушел, а Любе не спится до зари до самой.
После того дня Зоя притихла совсем, с кровати не вставала два дня, а на третий день повесилась на вожжах в конюшне.
Очередные похороны и поминки прошли в семье Брюквы. Как и в прошлый раз дед был деятелен и весел. Брюква хмур как туча, Люба плакала не переставая.
Нянчила Люба Льва как своего дитятю. Стала ему как мать. А забота Левушке очень была нужна — как Зоя померла, так стал ребеночек хворать сильно, простужался чуть что. Люба его пуще глазу берегла, все старалась, чтоб простуду не подхватил он, а когда случалось все же ему от ветерка малейшего простыть, то тяжко лечение проходило. Люба мазала ему грудь медом, поила с ложечки чайком с малиной, ножки-ручки кутала. На счастье, дед только Мишутку лечил, не известно, что было, вздумай он и Льва тоже пользовать, уж Люба бы так просто не уступила бы его.
Но дед был спокоен, временами весел, временами задумчив. А Брюква начал боятся уже не на шутку. Чего он боялся, он и сам не знал, но уж явно тут, что что-то с их семьей не так. Стал Брюква помощи у людей просить. Все соглашались с ним, говорили, что тут без сглазу не обошлось. Али порчу на них кто наводит, али сами они чем нечисть какую прогневили, домового, банника или еще какое чудо. Как бы то ни было, но знающих людей в Пятерихе и окрестностях не сыскать. Советовали соседи ему кто во что горазд, говорили имена и места обитания разных святых, колдунов, пустынников, молчальников и прочих людей непростых. Но всегда оказывалось, что далеко ехать надо, за день не доехать уж точно, добро если удалось бы за неделю обернуться.
Страница 12 из 23
