Посадил дед Брюкву. А за что посадил, так Брюква и не понял. Была ли вина на нем, неясно. Прокурор что-то плел на суде, да больно путано, ничегошеньки Брюква не понял. Дали ему семь лет. Отсидел Брюква четыре года, и выпустили его досрочно. Нрава он был тихого, незлобивого, вел себя примерно, в бунтах замечен не был, начальству не противился и работу свою делал исправно.
Добавить в моё избранное
92 мин, 54 сек 5118
Готов был Брюква все дела бросить и поехать в мир совета искать, уже решился почти. Но вспомнился ему наказ бабушкин семью беречь, как вспомнил это Брюква, так заплакал невольно, понимал, что подвел бабушку, семью свою подвел. И ехать ему страшно было, чувство тревожное сердце сразу заполоняло.
«Деда старый, да и странный стал какой-то, но крепок еще, можно его одного оставить,» — размышлял Брюква, ища выхода из затруднения. Думал он так, потому что уверен был, что дед не уедет никуда, да и дом, скотину надо на кого-то оставить. Решил Поликарп собрать всех: Любу, младенчика, Мишутку на какое-нибудь лежбище уложить, и поехать куда-нибудь, хоть куда, лишь бы тут не сидеть. В доме остаться — беду накликать еще большую. Так прямо он Любе и предложил.
— Поля, осень уже, окстись, — возразила ему Люба. — Лева грудью слаб, простынет в дороге, сейчас невозможно ехать, до весны нужно обождать.
— Покудава ты весны ждешь, сгинет и Миша, и Лева, и еще кто.
— Поля, так езжайте с Мишей вдвоем на крайний случай. Но уж Леву точно нельзя в такой путь брать. Снаряди телегу, обустрой Мишутке лежанку. Да только какие там колдуны, глупости всякие тебе наговорили, а ты уши развесил. Нужно в городе его в больницу передать казенную, или доктору показать. Дед не понимает в этом, а лезет. Хоть скотину какаю продать, но Мише врача оплатить. Это я еще могу допустить.
— Да как с дедом-то совладать? Знашь ведь, он какой. Да и боязно мне вас бросать, бабушке обещал.
— Не бойся за меня, поезжай, выручи Мишу, укради корову нашу и продай. Деньги спрячь. Сделай как я сказала.
— Не поеду без тебя и братика.
Не раз и не два обсуждали брат с сестрой нынешнее их положение. Люба вообще не понимала, как так вдруг ни с того, ни с сего Миша ног лишился. Ноги у него как косой срезаны, но сенокоса не было тогда, случайно не могло такое произойти. Дед всем говорил, что напали на него лиходеи, каждый раз всякие подробности истории его поисков и обнаружения придумывал. Другого объяснения случившемуся все равно ни у кого не было, к тому же если были и впрямь разбойники, то уж точно уехали они сразу же куда подальше. Мишутка был парень озорной, может сам как-то не уберегся, но не ясно, как же именно можно себя так ненароком изувечить. В общем, туманно и непонятно. Все это говорила Люба брату, но дать разъяснения точного не могла.
Делать нечего, оставалось только ждать. Когда Брюкве казаться стало, что и ждать недолго уже, то умер Мишутка. Случилось это в марте. В ту ночь, когда Михаил умер, Люба не спала почти — Лева плакал много, тоже не спал, пальчиком тыкал то на окно вначале, потом на дверь, на топчан, где Мишутка спал. Видела Люба как дед склонялся над Мишуткой и шептался с кем-то, хотя один он был. А на утро лежал Миша на постели как снег белый, только рубцы от дедового «лечения» на теле ярко алели. На прямой вопрос Брюквы, что же ночью-то произошло, что дед делал над кроватью больного, тот охотно отвечал, что почуял, как плохо внуку стало, молитву читал над ним, но не сумел спасти бедненького. Потом долго говорил дед о методах разных лечения всякого. Где он этого понабрался неясно, но Поликарп с Любой давно стали примечать, что дед науку травничества постигает. О травах лесных и полевых с ними говорит, о разных микстурах, дома у них кое-что из его лекарств хранится.
Пытался дед, по его словам, Мишу спасти, но не удалось. И опять все повторилось: похороны, поминки. Брюква совсем в смятении великом пребывал, все из рук валилось у него, да нужда заставила, снова за работу взялся, как и прежде.
К началу посевной дед был все больше весел и словоохотлив. Дома вечерами без умолку болтал о планах на этот урожай, как он много его соберет, продаст, выручит деньгу. Как скоро будет деньги в рост давать, а может и шинок откроет в Пятерихе.
— Да будут ли у тебя посетители? — Вопрошала его Люба.
Вопрос резонный был. Чего-то дед со всеми переругался. Раньше был незлобивый он, часто по плотницкой части людям помогал, не за даром, но и не драл три шкуры. А нынче повздорил дед со многими. Ходил по улице гоголем, прохожих задирал: шутки отпускал скабрезные, в глаза оскорблял, мог у бабы проходящей с коромыслом ведро опрокинуть, словно мальчишка-забияка какой. Но это еще терпимо было. Совсем обидно людям становилось, когда он начинал им грозить какой-то карой, беды сулить. Схватит за рукав человека и начинает ему сказывать, какая он дрянь последняя, как его черти на том свете буду жарить, как его на этом свете болезни в могилу сгонят. Кому понравится такое? Кидался дед в животных камнями, на вопрос зачем, отвечал, что просто так. Взял у тети Дуси кастрюлю взаймы и не отдал. Когда пришла она ее требовать, то обварил ее кипятком. Ладно б только ее, но с ней мальчонка был — сынишка ее младший, лет десяти, дед и его кипятком обдал, так, что у того волосы на голове повыпали.
«Деда старый, да и странный стал какой-то, но крепок еще, можно его одного оставить,» — размышлял Брюква, ища выхода из затруднения. Думал он так, потому что уверен был, что дед не уедет никуда, да и дом, скотину надо на кого-то оставить. Решил Поликарп собрать всех: Любу, младенчика, Мишутку на какое-нибудь лежбище уложить, и поехать куда-нибудь, хоть куда, лишь бы тут не сидеть. В доме остаться — беду накликать еще большую. Так прямо он Любе и предложил.
— Поля, осень уже, окстись, — возразила ему Люба. — Лева грудью слаб, простынет в дороге, сейчас невозможно ехать, до весны нужно обождать.
— Покудава ты весны ждешь, сгинет и Миша, и Лева, и еще кто.
— Поля, так езжайте с Мишей вдвоем на крайний случай. Но уж Леву точно нельзя в такой путь брать. Снаряди телегу, обустрой Мишутке лежанку. Да только какие там колдуны, глупости всякие тебе наговорили, а ты уши развесил. Нужно в городе его в больницу передать казенную, или доктору показать. Дед не понимает в этом, а лезет. Хоть скотину какаю продать, но Мише врача оплатить. Это я еще могу допустить.
— Да как с дедом-то совладать? Знашь ведь, он какой. Да и боязно мне вас бросать, бабушке обещал.
— Не бойся за меня, поезжай, выручи Мишу, укради корову нашу и продай. Деньги спрячь. Сделай как я сказала.
— Не поеду без тебя и братика.
Не раз и не два обсуждали брат с сестрой нынешнее их положение. Люба вообще не понимала, как так вдруг ни с того, ни с сего Миша ног лишился. Ноги у него как косой срезаны, но сенокоса не было тогда, случайно не могло такое произойти. Дед всем говорил, что напали на него лиходеи, каждый раз всякие подробности истории его поисков и обнаружения придумывал. Другого объяснения случившемуся все равно ни у кого не было, к тому же если были и впрямь разбойники, то уж точно уехали они сразу же куда подальше. Мишутка был парень озорной, может сам как-то не уберегся, но не ясно, как же именно можно себя так ненароком изувечить. В общем, туманно и непонятно. Все это говорила Люба брату, но дать разъяснения точного не могла.
Делать нечего, оставалось только ждать. Когда Брюкве казаться стало, что и ждать недолго уже, то умер Мишутка. Случилось это в марте. В ту ночь, когда Михаил умер, Люба не спала почти — Лева плакал много, тоже не спал, пальчиком тыкал то на окно вначале, потом на дверь, на топчан, где Мишутка спал. Видела Люба как дед склонялся над Мишуткой и шептался с кем-то, хотя один он был. А на утро лежал Миша на постели как снег белый, только рубцы от дедового «лечения» на теле ярко алели. На прямой вопрос Брюквы, что же ночью-то произошло, что дед делал над кроватью больного, тот охотно отвечал, что почуял, как плохо внуку стало, молитву читал над ним, но не сумел спасти бедненького. Потом долго говорил дед о методах разных лечения всякого. Где он этого понабрался неясно, но Поликарп с Любой давно стали примечать, что дед науку травничества постигает. О травах лесных и полевых с ними говорит, о разных микстурах, дома у них кое-что из его лекарств хранится.
Пытался дед, по его словам, Мишу спасти, но не удалось. И опять все повторилось: похороны, поминки. Брюква совсем в смятении великом пребывал, все из рук валилось у него, да нужда заставила, снова за работу взялся, как и прежде.
К началу посевной дед был все больше весел и словоохотлив. Дома вечерами без умолку болтал о планах на этот урожай, как он много его соберет, продаст, выручит деньгу. Как скоро будет деньги в рост давать, а может и шинок откроет в Пятерихе.
— Да будут ли у тебя посетители? — Вопрошала его Люба.
Вопрос резонный был. Чего-то дед со всеми переругался. Раньше был незлобивый он, часто по плотницкой части людям помогал, не за даром, но и не драл три шкуры. А нынче повздорил дед со многими. Ходил по улице гоголем, прохожих задирал: шутки отпускал скабрезные, в глаза оскорблял, мог у бабы проходящей с коромыслом ведро опрокинуть, словно мальчишка-забияка какой. Но это еще терпимо было. Совсем обидно людям становилось, когда он начинал им грозить какой-то карой, беды сулить. Схватит за рукав человека и начинает ему сказывать, какая он дрянь последняя, как его черти на том свете буду жарить, как его на этом свете болезни в могилу сгонят. Кому понравится такое? Кидался дед в животных камнями, на вопрос зачем, отвечал, что просто так. Взял у тети Дуси кастрюлю взаймы и не отдал. Когда пришла она ее требовать, то обварил ее кипятком. Ладно б только ее, но с ней мальчонка был — сынишка ее младший, лет десяти, дед и его кипятком обдал, так, что у того волосы на голове повыпали.
Страница 13 из 23
