Посадил дед Брюкву. А за что посадил, так Брюква и не понял. Была ли вина на нем, неясно. Прокурор что-то плел на суде, да больно путано, ничегошеньки Брюква не понял. Дали ему семь лет. Отсидел Брюква четыре года, и выпустили его досрочно. Нрава он был тихого, незлобивого, вел себя примерно, в бунтах замечен не был, начальству не противился и работу свою делал исправно.
Добавить в моё избранное
92 мин, 54 сек 5106
До слез ей обидно стало, что Мишутка так и ждет, чтоб ее поколотили, «вот скажу про тебя отцу, будешь знать, стервец» — думала Люба, бредя на реку застирывать пятно от каши, но знала, что язык у нее не повернется брата выдать, так только — душу отвести она это про себя говорила.
Стало совсем холодать, уже и первый снежок землю припорошил. Чинил как-то дед Спиридон дверь в конюшню, да видать не поберегся и простуда его одолела. Целыми днями дед лежал на печи, спускался изредка — похлебать от супа отвара горячего с хлебными мякишами, что ему Анна готовила, да на улицу по нужде. Все кашлял и хрипел. А потом затих. Вроде и жив еще, но с печи не слазит.
Зима проходит, все хуже деду, думают домашние, что помрет он со дня на день, но он пока держится.
Наступила очередная весна, восемнадцатая в жизни Поликарпа. Был теплый майский вечер. Вернулся Афанасий домой трезв, но сильно злющий. Был он три дня назад в городе, купил там новые сапоги, а их у него в первый же день украли. Винил он в первую очередь семью свою, потом на соседей грешил. Все дни эти злющий ходил. Зоя масло в огонь подливала, говоря, что де пропил он деньги и сапог не купил. Ей он их не успел показать. Поликарп видел, как отец новые сапоги на улице тряпкой протирал, но матери не сказывал — больно тошно ему было в это лезть.
В тот день особенно свирепел Афанасий. В дом зашел, детям по подзатыльнику раздал, Поликарпу кулаком по макушке стукнул.
— Лоботрясы, запорю!
— Да, что ты, с ума сошел, что ли окаянный! — орет на него Зоя. — Иди на двор, корове сена положи!
Афанасий бьет Зою тыльной стороной ладони. Поля смотрит исподлобья и выходит во двор — скотине пойло отнести, сена подложить. Возвращается Поля, еще из сеней слышит он, как мать с отцом друг на друга криком кричат. Афанасий замолкает вдруг, а потом бьет Зою в челюсть со всего размаху, только зубами она лязгнула, да на топчан упала. Схватил Афанасий поварешку и давай ее лупцевать по чему попало. Что бы тут было, неизвестно. Да только вдруг спрыгнул с печи дед Спиридон. Афанасий аж от неожиданности замер с занесенной рукой. Вот уж было отчего опешить. Все думали, что дед на ладан дышит. Зыркнул Спиридон на Афанасия злобно и прошипел:
— Пшшел прочь, мерзавец.
— Убирайся обратно на печь, старый черт, — заорал в ярости на деда Афанасий. Затем сгреб в горсти рубаху на груди у деда и с силой толкнул его. Да только дед стоит, не шелохнется. До болезни дед Спиридон дюже могутный был, каких поискать еще. Афанасий отпустил его и резко двумя руками толкнул, но сам на пол отлетел, дед ни на чуточку не сдвинулся.
— Черт старый, лентяй, обманщик, прохвост! — негодовал Афанасий. Дед подошел к нему и схватил за плечо, да так, что аж кости под рукой затрещали, заскулил, задергался Афанасий, дед взглянул в лицо ему и спокойно так молвит:
— Пошел прочь сейчас, а ночевать сегодня в сарае будешь. И ослушаться меня не смей.
Видел Поликарп, как вышел в сени отец его, дед на печь обратно залез, а мать, не вставая с топчана, одеялом укрылась и затихла. Афанасий не ослушался, спать в сарае лег, а наутро нашли его мертвым. Грудь у него разбита вся и на ней отпечатки как следы от копыта. Глаза полны ужаса, в руке крестик сжимал нательный. Поговаривали люди, что черт его насмерть запинал. Кто не суеверный, говорил, что лошадь лягнула или сам он ей под ноги упал, вот и наступила на него, да только виданное ли это дело. Похоронили его, навзрыд рыдала Зоя — осталась одна с детьми, ладно хоть Поликарп уже вырос, будет подспорьем. Но одному ему тоже не вытянуть все на себе, не накосить им столько сена для скотины, продавать придется.
Но продавать животину не пришлось. После похорон со Спиридона всю хворь как рукой сняло. Он и за скотиной ходил, и сено косил, за домом следил. Возил зерно на мельницу — по два мешка муки одной рукой хватал и на телегу играючи забрасывал. Вроде хорошо бы все, да только бабушка ходит сама не своя. Сомнения ее гложут, чует беду и зло.
Анна много молиться стала, больше прежнего. Все деда допрашивает, что с ним и как, как чувствует себя он. Отвечает ей дед с большой неохотой. Анна какие-то свои обряды творит, но чахнет она от них день ото дня. Заметила Анна, что Спиридон крест не носит, совсем на него раскричалась. А он ей, дескать потерял где-то, опосля новый куплю. Ездила бабушка в Зайцево, молебен отстояла. А после него случился с ней удар, слегла Анна с хворью.
Поликарп мало за этими их делами следил, потому и помнил плохо, уж больно у него работы много стало. Но как-то раз подозвала его Анна к своей кровати и сняла с себя крест нательный, подарила его Поликарпу и велела носить, не снимая. Говорила Анна, что чувствует порчу сильную на доме их, но крест Полю убережет, а он чтобы беды не боялся и своих родных защищал.
На утро случился у Анны еще один удар, к вечеру скончалась она. Похоронили на кладбище за холмом.
Стало совсем холодать, уже и первый снежок землю припорошил. Чинил как-то дед Спиридон дверь в конюшню, да видать не поберегся и простуда его одолела. Целыми днями дед лежал на печи, спускался изредка — похлебать от супа отвара горячего с хлебными мякишами, что ему Анна готовила, да на улицу по нужде. Все кашлял и хрипел. А потом затих. Вроде и жив еще, но с печи не слазит.
Зима проходит, все хуже деду, думают домашние, что помрет он со дня на день, но он пока держится.
Наступила очередная весна, восемнадцатая в жизни Поликарпа. Был теплый майский вечер. Вернулся Афанасий домой трезв, но сильно злющий. Был он три дня назад в городе, купил там новые сапоги, а их у него в первый же день украли. Винил он в первую очередь семью свою, потом на соседей грешил. Все дни эти злющий ходил. Зоя масло в огонь подливала, говоря, что де пропил он деньги и сапог не купил. Ей он их не успел показать. Поликарп видел, как отец новые сапоги на улице тряпкой протирал, но матери не сказывал — больно тошно ему было в это лезть.
В тот день особенно свирепел Афанасий. В дом зашел, детям по подзатыльнику раздал, Поликарпу кулаком по макушке стукнул.
— Лоботрясы, запорю!
— Да, что ты, с ума сошел, что ли окаянный! — орет на него Зоя. — Иди на двор, корове сена положи!
Афанасий бьет Зою тыльной стороной ладони. Поля смотрит исподлобья и выходит во двор — скотине пойло отнести, сена подложить. Возвращается Поля, еще из сеней слышит он, как мать с отцом друг на друга криком кричат. Афанасий замолкает вдруг, а потом бьет Зою в челюсть со всего размаху, только зубами она лязгнула, да на топчан упала. Схватил Афанасий поварешку и давай ее лупцевать по чему попало. Что бы тут было, неизвестно. Да только вдруг спрыгнул с печи дед Спиридон. Афанасий аж от неожиданности замер с занесенной рукой. Вот уж было отчего опешить. Все думали, что дед на ладан дышит. Зыркнул Спиридон на Афанасия злобно и прошипел:
— Пшшел прочь, мерзавец.
— Убирайся обратно на печь, старый черт, — заорал в ярости на деда Афанасий. Затем сгреб в горсти рубаху на груди у деда и с силой толкнул его. Да только дед стоит, не шелохнется. До болезни дед Спиридон дюже могутный был, каких поискать еще. Афанасий отпустил его и резко двумя руками толкнул, но сам на пол отлетел, дед ни на чуточку не сдвинулся.
— Черт старый, лентяй, обманщик, прохвост! — негодовал Афанасий. Дед подошел к нему и схватил за плечо, да так, что аж кости под рукой затрещали, заскулил, задергался Афанасий, дед взглянул в лицо ему и спокойно так молвит:
— Пошел прочь сейчас, а ночевать сегодня в сарае будешь. И ослушаться меня не смей.
Видел Поликарп, как вышел в сени отец его, дед на печь обратно залез, а мать, не вставая с топчана, одеялом укрылась и затихла. Афанасий не ослушался, спать в сарае лег, а наутро нашли его мертвым. Грудь у него разбита вся и на ней отпечатки как следы от копыта. Глаза полны ужаса, в руке крестик сжимал нательный. Поговаривали люди, что черт его насмерть запинал. Кто не суеверный, говорил, что лошадь лягнула или сам он ей под ноги упал, вот и наступила на него, да только виданное ли это дело. Похоронили его, навзрыд рыдала Зоя — осталась одна с детьми, ладно хоть Поликарп уже вырос, будет подспорьем. Но одному ему тоже не вытянуть все на себе, не накосить им столько сена для скотины, продавать придется.
Но продавать животину не пришлось. После похорон со Спиридона всю хворь как рукой сняло. Он и за скотиной ходил, и сено косил, за домом следил. Возил зерно на мельницу — по два мешка муки одной рукой хватал и на телегу играючи забрасывал. Вроде хорошо бы все, да только бабушка ходит сама не своя. Сомнения ее гложут, чует беду и зло.
Анна много молиться стала, больше прежнего. Все деда допрашивает, что с ним и как, как чувствует себя он. Отвечает ей дед с большой неохотой. Анна какие-то свои обряды творит, но чахнет она от них день ото дня. Заметила Анна, что Спиридон крест не носит, совсем на него раскричалась. А он ей, дескать потерял где-то, опосля новый куплю. Ездила бабушка в Зайцево, молебен отстояла. А после него случился с ней удар, слегла Анна с хворью.
Поликарп мало за этими их делами следил, потому и помнил плохо, уж больно у него работы много стало. Но как-то раз подозвала его Анна к своей кровати и сняла с себя крест нательный, подарила его Поликарпу и велела носить, не снимая. Говорила Анна, что чувствует порчу сильную на доме их, но крест Полю убережет, а он чтобы беды не боялся и своих родных защищал.
На утро случился у Анны еще один удар, к вечеру скончалась она. Похоронили на кладбище за холмом.
Страница 9 из 23
