Посадил дед Брюкву. А за что посадил, так Брюква и не понял. Была ли вина на нем, неясно. Прокурор что-то плел на суде, да больно путано, ничегошеньки Брюква не понял. Дали ему семь лет. Отсидел Брюква четыре года, и выпустили его досрочно. Нрава он был тихого, незлобивого, вел себя примерно, в бунтах замечен не был, начальству не противился и работу свою делал исправно.
Добавить в моё избранное
92 мин, 54 сек 5105
Вошли солдаты на пепелище — на полу скелет лежит обгоревший. Приказал сержант деревенским кости в мешок сложить, могилу приготовить, а после за священником послать, чтоб могилу освятил и молебен прочитал. Ох как не хотелось им на своем кладбище чудо такое хоронить, но с властью спорить хотелось еще меньше. Сделали все, как сержант приказал, но не пришлось им свое кладбище под такое дело использовать
Наутро выяснилось, что ночью обезумевший солдат кости забрал и закопал под холмом, что между деревней и кладбищем. А руки у него почернели, засохли, волдырями покрылись. На вопрос сержанта зачем он это сделал, нес солдат чушь очередную, говорил, что лично приказал ему какой-то генерал-майор Трут, себя солдат называл полковником, а сержанта сынишкой.
— Более тут задерживаться солдатам резона не было, собрались и уехали. А кости перезахоранивать никто не решился, — так закончила повествование баба Анна.
Помолчали люди, призадумался каждый о своем.
— Страсти-то какие, а кабы это и не сказка вовсе, баба Аня, как тогда быть? — говорит тетка Сема и крестится.
— А что, думашь, быль это? — отвечает Анна.
— А ведь это и впрямь не сказка, — подал голос дед Игнат, маленький плешивый старичок, дряхлый и без зубов. Далее рассказывает Игнат о том, что слышал он историю эту когда мальчонкой был.
— А что, дед Игнат, — вопросил его Брюква, — верно не скоро бы такое забылось? Что люди говорили тогда про случившееся?
Помнил Игнат мало, на деревне об этом говорит боялись, к тому ж через полгода уехали они всей семьей из Пятерихи, отец его решил на переселении счастья попытать, вернулся Игнат уже немолодым в деревню, никого из тех, кто ему это сказывал, и не осталось в живых. Еще покалякали чуток. Затем совсем на улице стемнело, разговор сам увял, расходятся люди по домам, качая головой.
Настала осень. Днем все усердно работали на сборе урожая. Как-то вечером сентябрьским все сидели за столом и ели кашу из общего котелка. Зоя была молчалива и мрачна, под обоими глазами ее красовалось по синяку. Вчера был банный день, она с Афанасием пошла в баню. В этот день он был сильно навеселе, она говорила ему, чтоб он не ходил, но он лишь бранился на нее. «Полька, а ну натаскай воды в баню!» — велел Афанасий Поликарпу. Трезвым он сам это делал, но тут понял, что не сдюжить ему, любо лень с пьяных глаз обуяла. Афанасий был мужик работящий, но все больше пьющий, а по пьяни работать он не любил. Поля натаскал воды, а потом слышал, как в предбаннике отец сильно ударил мать.«За что!?» — с изумлением и обидой воскликнула она.«Ай, да просто так!» — с усмешкой отвечал Афанасий. Потом все повторилось еще один раз. Зоя хотела в чем была выскочить на улицу, но Афанасий удержал ее.
— Стой, глупая баба, кто меня парить будет.
— Пусти, руку больно!
— Все, отпустил, да только ты не смей сдыгать. Ладно уж, хватит тебе подарков на сегодня, — Афанасий расхохотался, развеселившись своей шуткой. — Ступай в парилку.
Поля тряхнул головой, отгоняя воспоминания вчерашнего дня, продолжая степенно есть кашу. Такой уж он был — все делал добротно и не спеша, основательно, ну прямо вылитый дедушка в молодости. В то же время дед Спиридон был как будто сам не свой, ел рассеянно, все время вертел пальцем в ухе.
— Да, что ж ты все в ухе-то копаешь! — не выдерживает баба Анна.
— Ох, все жужжание како-то: то в ухе, то возле уха, сладу с ним нет.
— Ты больше пальцем-то копай в нем, совсем, старый, оглохнешь.
— Нет, ведь, продолжает, вы посмотрите не него, — не унимается бабушка. — Что ты нашел там, клад?
— Без тебя тошно.
Встал Спиридон и поплелся на печь, так и не поев ладом. Люба задумалась, смотрит на печь, где дед под одеялом ворочается. Тут неприятность — падает у нее прямо на платье крупный кусок каши. Афанасий отвешивает Любе крепкий подзатыльник. «Чтоб немедля все отстирала, останется пятно — выпорю тебя вожжами,» — грозит отец дочери, хмуря брови. Мишутка с Гришуткой так и прыснули в кулак, давясь смехом.
Битье вожжами для детей было самое тяжкое наказание, когда уж сосем набедокурят крепко. Намедни Мишутка курицу раздавил: разыгрались они с Гришуткой в казаков, стали скакать как оголтелые по двору, да он и не заметил, как рядом с курятником оказался, а потом со всего размаху на курицу прыгнул, сломал хребет ей. Перепугались они с Гришуткой, да и дали деру в лес. Потом всем четверым детям тумаков досталось, даже Поликарпу, которому всех меньше приходилось терпеть от отца. Был Поля с детства сурьезный и никогда не озорничал и случайных проступков не допускал. Отец крепко осерчал, требовал, чтоб признался «преступник» и грозился вожжами его проучить.«Кто же теперь признается, после такого обещания?» — недоумевала Люба. Она видела, что это был Мишутка, но не выдала его.
Люба встала из-за стола, переоделась за перегородкой, и вышла в сени.
Наутро выяснилось, что ночью обезумевший солдат кости забрал и закопал под холмом, что между деревней и кладбищем. А руки у него почернели, засохли, волдырями покрылись. На вопрос сержанта зачем он это сделал, нес солдат чушь очередную, говорил, что лично приказал ему какой-то генерал-майор Трут, себя солдат называл полковником, а сержанта сынишкой.
— Более тут задерживаться солдатам резона не было, собрались и уехали. А кости перезахоранивать никто не решился, — так закончила повествование баба Анна.
Помолчали люди, призадумался каждый о своем.
— Страсти-то какие, а кабы это и не сказка вовсе, баба Аня, как тогда быть? — говорит тетка Сема и крестится.
— А что, думашь, быль это? — отвечает Анна.
— А ведь это и впрямь не сказка, — подал голос дед Игнат, маленький плешивый старичок, дряхлый и без зубов. Далее рассказывает Игнат о том, что слышал он историю эту когда мальчонкой был.
— А что, дед Игнат, — вопросил его Брюква, — верно не скоро бы такое забылось? Что люди говорили тогда про случившееся?
Помнил Игнат мало, на деревне об этом говорит боялись, к тому ж через полгода уехали они всей семьей из Пятерихи, отец его решил на переселении счастья попытать, вернулся Игнат уже немолодым в деревню, никого из тех, кто ему это сказывал, и не осталось в живых. Еще покалякали чуток. Затем совсем на улице стемнело, разговор сам увял, расходятся люди по домам, качая головой.
Настала осень. Днем все усердно работали на сборе урожая. Как-то вечером сентябрьским все сидели за столом и ели кашу из общего котелка. Зоя была молчалива и мрачна, под обоими глазами ее красовалось по синяку. Вчера был банный день, она с Афанасием пошла в баню. В этот день он был сильно навеселе, она говорила ему, чтоб он не ходил, но он лишь бранился на нее. «Полька, а ну натаскай воды в баню!» — велел Афанасий Поликарпу. Трезвым он сам это делал, но тут понял, что не сдюжить ему, любо лень с пьяных глаз обуяла. Афанасий был мужик работящий, но все больше пьющий, а по пьяни работать он не любил. Поля натаскал воды, а потом слышал, как в предбаннике отец сильно ударил мать.«За что!?» — с изумлением и обидой воскликнула она.«Ай, да просто так!» — с усмешкой отвечал Афанасий. Потом все повторилось еще один раз. Зоя хотела в чем была выскочить на улицу, но Афанасий удержал ее.
— Стой, глупая баба, кто меня парить будет.
— Пусти, руку больно!
— Все, отпустил, да только ты не смей сдыгать. Ладно уж, хватит тебе подарков на сегодня, — Афанасий расхохотался, развеселившись своей шуткой. — Ступай в парилку.
Поля тряхнул головой, отгоняя воспоминания вчерашнего дня, продолжая степенно есть кашу. Такой уж он был — все делал добротно и не спеша, основательно, ну прямо вылитый дедушка в молодости. В то же время дед Спиридон был как будто сам не свой, ел рассеянно, все время вертел пальцем в ухе.
— Да, что ж ты все в ухе-то копаешь! — не выдерживает баба Анна.
— Ох, все жужжание како-то: то в ухе, то возле уха, сладу с ним нет.
— Ты больше пальцем-то копай в нем, совсем, старый, оглохнешь.
— Нет, ведь, продолжает, вы посмотрите не него, — не унимается бабушка. — Что ты нашел там, клад?
— Без тебя тошно.
Встал Спиридон и поплелся на печь, так и не поев ладом. Люба задумалась, смотрит на печь, где дед под одеялом ворочается. Тут неприятность — падает у нее прямо на платье крупный кусок каши. Афанасий отвешивает Любе крепкий подзатыльник. «Чтоб немедля все отстирала, останется пятно — выпорю тебя вожжами,» — грозит отец дочери, хмуря брови. Мишутка с Гришуткой так и прыснули в кулак, давясь смехом.
Битье вожжами для детей было самое тяжкое наказание, когда уж сосем набедокурят крепко. Намедни Мишутка курицу раздавил: разыгрались они с Гришуткой в казаков, стали скакать как оголтелые по двору, да он и не заметил, как рядом с курятником оказался, а потом со всего размаху на курицу прыгнул, сломал хребет ей. Перепугались они с Гришуткой, да и дали деру в лес. Потом всем четверым детям тумаков досталось, даже Поликарпу, которому всех меньше приходилось терпеть от отца. Был Поля с детства сурьезный и никогда не озорничал и случайных проступков не допускал. Отец крепко осерчал, требовал, чтоб признался «преступник» и грозился вожжами его проучить.«Кто же теперь признается, после такого обещания?» — недоумевала Люба. Она видела, что это был Мишутка, но не выдала его.
Люба встала из-за стола, переоделась за перегородкой, и вышла в сени.
Страница 8 из 23
