Посадил дед Брюкву. А за что посадил, так Брюква и не понял. Была ли вина на нем, неясно. Прокурор что-то плел на суде, да больно путано, ничегошеньки Брюква не понял. Дали ему семь лет. Отсидел Брюква четыре года, и выпустили его досрочно. Нрава он был тихого, незлобивого, вел себя примерно, в бунтах замечен не был, начальству не противился и работу свою делал исправно.
Добавить в моё избранное
92 мин, 54 сек 5104
Уж точно в деревне не мог его никто иметь. А не ремонтера ли пропавшего этот крест?
Решил офицер за ведьму крепко взяться. Спросил ее еще раз про кресты, про деньги и про ремонтера. Она опять за свое: знать не знаю, ведать не ведаю. Оставил с ней троих солдат, да велел им так ее уму разуму поучить, чтоб завтра все ему она рассказала как есть. А не расскажет, так он их в нарядах сгноит за нерадение. После расквартировал оставшихся солдат на ночь и лег спать.
Уж солдаты на славу постарались. Донага ее раздели, поразвлекались как могли вначале. Потом стали бить ее и по полу волочить. Растопили печь, кочергу раскалили до бела и показали ведьме, где еще можно кочергой шерудить акромя как в печи. До кочерги крепилась она, а вот после стала в голос реветь, умолять прекратить, говорила, что невинна она. Да кто ей поверит? Взяли веревку, обвязали ей голову, палку воткнули и стали крутить. Уж после веревки совсем она стала кричать безудержно, сняли с нее веревку солдаты, а она все кричит, никак не остановится. Выволокли ее во двор, из колодца ледяной водой стали поливать, после пятого ведра орать перестала, лишь стонала и всхлипывала. Притащили обратно в дом. Говорит она им, что это она всех тех людей убила, что кресты с них снимала. Особо слушать ее им не надо было, завтра офицер сам с ней речь поведет. Устали солдатушки, решили, что дело сделано. Связали ее и бросили на пол. Она весь остаток ночи проревела, потом затихла. Солдат, видя это, хрясь ее кочергой: «На том свете отоспишься!».
А когда совсем ободняло, пришел в дом офицер. Говорит ему девушка, что она всех людей убила, что и ремонтера тоже, все из-за денег или какой другой надобности. Что никакая она не ведьма, а бедная сиротка, всеми обижаема. Что орудует тут целая шайка, она в деревне соглядатай, но не по своей воле, заставляют ее, смертью стращают, а остальные в лесу прячутся, живут в укромном домике. Но сейчас туда нельзя идти, подельники ее сразу деру дадут, что пойти нужно вечером, там она секретной дорогой пройдет, тайный знак подаст и впустят их. Звала офицера, чтоб она с нем вдвоем пошла: «Пойдем со мной, гладенький, будет тебе денежка и будет тебе пряничек, все-все тебе покажу, все-все тебе сделаю». И глазками так и стреляет, так и стреляет. «Будешь зыркать, зенки твои поганые выколю, сатана» — сказал ей офицер. Но вечером в дом идти согласился. Да только не такой дурак он, чтоб одному идти. Всего солдат была дюжина, так половину он с собой взял, а вторую половину под началом сержанта оставил дом стеречь. Ведьма очень испугалась, говорила, что нельзя так, что вдвоем-то и то там опасно показаться, а тут чуть ли не рота солдат, подельники ее деру дадут, только их и видели. Но офицер не преклонен был, веди, говорит, в сам дом любой ценой, спугнешь своих — насмерть шпицрутенами забью. Но прежде сам дом покажешь, а мы уж там на месте решим. А если и дом не найдешь, то ночь вчерашняя тебе грезами сладкими покажется по сравнению с сегодняшней.
Ушли солдаты с ведьмой ввечеру. Никто следить за ними не отважился. Всю ночь ветрище дул, тучи черные набежали, но дождя так и не было. Утром вернулся один солдат, весь бледный, одежда порвана. Ничего путного объяснить не может, все орет про пламень всепожирающий, про какую-то собаку с два дома ростом, про то, что прокляты все они и смерть вон она стоит, и пальцем тычет, показывает, где смерть стоит. Солдаты его в квартире на топчан уложили, а сами отправились на поиски. Нашли в версте от деревни ведьму, валялась на земле, живая была еще, но без сил, лицо разбито, а на груди рана как от сабельного удара, лежала она на спине без чувств, не связанная, хотя ее когда в лес повели, руки накрепко за спиной сержант сам лично связывал, самой не развязаться ей ну никак. Рядом офицер лежал мертвый, в руках саблю сжимал, глаза у него как будто кем-то выдавлены, да вот одно странно: выдавили их как будто изнутри головы, а не наоборот.
Ох, и струхнул же сержант. Ведьму опять связал. Все вокруг обыскал. Больше ничего не нашил интересного. Судя по следам, дошли они все вместе до этого места, а дальше как сквозь землю канули. «Нет никакого логова разбойничьего в лесу, нету у нее никакой шайки бандитской», — подумал сержант. Понял он, что не найти ему товарищей своих ни живыми, ни мертвыми, а о деньгах он уж и думать забыл.
Привели ведьму в чувство, по морде нахлопали, повели обратно к деревне. Быстро гнали, а она ели ноги волочит, шатается и падает. На ней только лишь одна рубаха белая, на груди рассеченная, ночи и утренники еще зябкие были, ступни у нее от земли холодной совсем посинели. Подвели ее к дому своему. Она плачет, просит пить, на холод сетует. «Пить не дадим, а насчет того, что зябко тебе, тут уж подсобим», — отвечал сержант.
Бросили ее на пол в ее же доме и подожгли. Испужались соседи, что пламя на них перекинется, кинулись дом свой водой из колодезя поливать, но безветренно было, обошлось все. Сгорел дом дотла. Вечерело.
Решил офицер за ведьму крепко взяться. Спросил ее еще раз про кресты, про деньги и про ремонтера. Она опять за свое: знать не знаю, ведать не ведаю. Оставил с ней троих солдат, да велел им так ее уму разуму поучить, чтоб завтра все ему она рассказала как есть. А не расскажет, так он их в нарядах сгноит за нерадение. После расквартировал оставшихся солдат на ночь и лег спать.
Уж солдаты на славу постарались. Донага ее раздели, поразвлекались как могли вначале. Потом стали бить ее и по полу волочить. Растопили печь, кочергу раскалили до бела и показали ведьме, где еще можно кочергой шерудить акромя как в печи. До кочерги крепилась она, а вот после стала в голос реветь, умолять прекратить, говорила, что невинна она. Да кто ей поверит? Взяли веревку, обвязали ей голову, палку воткнули и стали крутить. Уж после веревки совсем она стала кричать безудержно, сняли с нее веревку солдаты, а она все кричит, никак не остановится. Выволокли ее во двор, из колодца ледяной водой стали поливать, после пятого ведра орать перестала, лишь стонала и всхлипывала. Притащили обратно в дом. Говорит она им, что это она всех тех людей убила, что кресты с них снимала. Особо слушать ее им не надо было, завтра офицер сам с ней речь поведет. Устали солдатушки, решили, что дело сделано. Связали ее и бросили на пол. Она весь остаток ночи проревела, потом затихла. Солдат, видя это, хрясь ее кочергой: «На том свете отоспишься!».
А когда совсем ободняло, пришел в дом офицер. Говорит ему девушка, что она всех людей убила, что и ремонтера тоже, все из-за денег или какой другой надобности. Что никакая она не ведьма, а бедная сиротка, всеми обижаема. Что орудует тут целая шайка, она в деревне соглядатай, но не по своей воле, заставляют ее, смертью стращают, а остальные в лесу прячутся, живут в укромном домике. Но сейчас туда нельзя идти, подельники ее сразу деру дадут, что пойти нужно вечером, там она секретной дорогой пройдет, тайный знак подаст и впустят их. Звала офицера, чтоб она с нем вдвоем пошла: «Пойдем со мной, гладенький, будет тебе денежка и будет тебе пряничек, все-все тебе покажу, все-все тебе сделаю». И глазками так и стреляет, так и стреляет. «Будешь зыркать, зенки твои поганые выколю, сатана» — сказал ей офицер. Но вечером в дом идти согласился. Да только не такой дурак он, чтоб одному идти. Всего солдат была дюжина, так половину он с собой взял, а вторую половину под началом сержанта оставил дом стеречь. Ведьма очень испугалась, говорила, что нельзя так, что вдвоем-то и то там опасно показаться, а тут чуть ли не рота солдат, подельники ее деру дадут, только их и видели. Но офицер не преклонен был, веди, говорит, в сам дом любой ценой, спугнешь своих — насмерть шпицрутенами забью. Но прежде сам дом покажешь, а мы уж там на месте решим. А если и дом не найдешь, то ночь вчерашняя тебе грезами сладкими покажется по сравнению с сегодняшней.
Ушли солдаты с ведьмой ввечеру. Никто следить за ними не отважился. Всю ночь ветрище дул, тучи черные набежали, но дождя так и не было. Утром вернулся один солдат, весь бледный, одежда порвана. Ничего путного объяснить не может, все орет про пламень всепожирающий, про какую-то собаку с два дома ростом, про то, что прокляты все они и смерть вон она стоит, и пальцем тычет, показывает, где смерть стоит. Солдаты его в квартире на топчан уложили, а сами отправились на поиски. Нашли в версте от деревни ведьму, валялась на земле, живая была еще, но без сил, лицо разбито, а на груди рана как от сабельного удара, лежала она на спине без чувств, не связанная, хотя ее когда в лес повели, руки накрепко за спиной сержант сам лично связывал, самой не развязаться ей ну никак. Рядом офицер лежал мертвый, в руках саблю сжимал, глаза у него как будто кем-то выдавлены, да вот одно странно: выдавили их как будто изнутри головы, а не наоборот.
Ох, и струхнул же сержант. Ведьму опять связал. Все вокруг обыскал. Больше ничего не нашил интересного. Судя по следам, дошли они все вместе до этого места, а дальше как сквозь землю канули. «Нет никакого логова разбойничьего в лесу, нету у нее никакой шайки бандитской», — подумал сержант. Понял он, что не найти ему товарищей своих ни живыми, ни мертвыми, а о деньгах он уж и думать забыл.
Привели ведьму в чувство, по морде нахлопали, повели обратно к деревне. Быстро гнали, а она ели ноги волочит, шатается и падает. На ней только лишь одна рубаха белая, на груди рассеченная, ночи и утренники еще зябкие были, ступни у нее от земли холодной совсем посинели. Подвели ее к дому своему. Она плачет, просит пить, на холод сетует. «Пить не дадим, а насчет того, что зябко тебе, тут уж подсобим», — отвечал сержант.
Бросили ее на пол в ее же доме и подожгли. Испужались соседи, что пламя на них перекинется, кинулись дом свой водой из колодезя поливать, но безветренно было, обошлось все. Сгорел дом дотла. Вечерело.
Страница 7 из 23
