Посадил дед Брюкву. А за что посадил, так Брюква и не понял. Была ли вина на нем, неясно. Прокурор что-то плел на суде, да больно путано, ничегошеньки Брюква не понял. Дали ему семь лет. Отсидел Брюква четыре года, и выпустили его досрочно. Нрава он был тихого, незлобивого, вел себя примерно, в бунтах замечен не был, начальству не противился и работу свою делал исправно.
Добавить в моё избранное
92 мин, 54 сек 5124
— ведьма в ладоши захлопала, совсем развеселилась.
Взял Брюква лопату и поплелся в дом, смех за спиной слышал, но не оборачивался на нее. Пришел и лег спать, проспал как убитый до вечера. Встал, кота накормил, сам поел, задумался. По здравому рассуждению, нужно бы все бросить и ехать в город, а там хоть в сплавщики, хоть кирпичником в артель, хоть куда еще, все же лучше, чем здесь. Но ведь так он деда бросит, получается. И как на самом деле с младенцем дело обстояло не узнает. А вдруг деду еще можно помочь? Хоть душу его упокоить, похоронить все-таки по-христиански, а то виданное ли дело — пустая могила. Помощи ждать неоткуда теперь, про расхищение могилы даже Клаше не решился бы сказать; как бы дед ни опостылел деревенским при жизни, а могилы предков святы. Нужно ночью в лес идти. Ведьма убить его не хочет или не может. Иначе он бы еще с кладбища не вернулся. Взял он кол, еще раз ножом его навострил, сам нож и кол опять окропил святой водой, кол в руках понес, нож в ножнах деревянных на поясе.
Пошел в лес, в назначенное место. Луна светила, как из деревни вышел, так появилась тропинка, которой раньше никогда не припоминал он, вышел по тропинке к поляне. На поляне стоит домик небольшой. Дверь отворилась, и на порог вышел дед.
Дед помахал рукой в приветствии:
— Здравствуй, Поля! Заходи в хату.
— Здравствуй, коль не шутишь. Зайду.
Брюква зашел в дом. Домик был маленький, внутри у окна стоял стол, с ним рядом лавка небольшая и стул. На столе малина рассыпана и орехи. Печи в доме не было, но был посреди домика сложен очаг, дым вверх уходил, в отверстие в крыше, в очаге огонек горел, в котелке варилось что-то, у стены в одном углу стоял сундук. А большую часть дома занимала кровать огроменная, с четырьмя набалдашниками и высокой спинкой у изголовья. В изголовье на двух крючках висит сабля отличнейшей работы. На стене гвоздики прибиты, к ним сухие травы привязаны, на сундуке лежали какие-то шкурки, по всему дому на веревках висели тоже травы да грибы сушеные. В другом углу стоит стул, а на нем так же как в доме Брюквы, намалевана черным какая-то мазня и три детских черепа приколочены.
Дед со времени их последней встречи ничуть не изменился. Рубаха на нем чистая, борода белая, окладистая, на ногах все те же сапоги Афанасия. Сели за стол.
— Что ж ты могилу мою раскопал, бесстыдник, — говорит дед, а сам смеется.
— Что это, — Поликарп указал на черепа в углу.
— А, это… это могучий ар-те-факт, — выговаривает дед с расстановкой. — Он ворожбу усиливает, невидимое открывает. Такой же у нас в подвале стоит. Через него я тогда в дом и попал наш, ты ж двери-то запер. И второй раз тоже, когда ты запер и подвал.
Тут дед речь свою повел. Рассказал, что не умер он вовсе, хотя Брюква это и так уже понял, что он выпил слабый яд, Денис его похоронил, а потом откопал. А потом еще раз Поликарп его могилу выкопал. Расхохотался сильно дед, вспоминая, как он Брюкву напугал, а тот под одеялом трясся аки заяц. Брюква тоже улыбнулся, ох и нелепо же он выглядел тогда. Рассказал дед, как ведьма его в мыслях отвлекала, а потом и во снах стала являться. Сама она бестелесна уже, убили ее, но не до конца. Обитает под холмом сильный дух, он ей всю жизнь помогал и после смерти тож. А она ему — совместно смертию питают друг друга. Покуда по воле ведьмы свершаются убийства, все сильнее она становится, крепчает и силу набирает, и дух сыт. Раньше они детей убивали, младенцев али совсем дряхлых стариков, кто слаб, в общем. А тут прокляла она всю семью их, а дед проклятью не поддался, тем и спасся, а теперь ведьме служит.
— Так это ты с ней на пару всю нашу семью загубил?
— Э, не. Я только Афанасия пристукнул. Надо было сразу это сделать, когда еще батраком он был у нас, а не на Зойке женить. Все остальные сами померли. А Льва ты убил, душегуб. — Слово последнее дед без всякой злости произносит.
— Свежо приданое, но верится с трудом.
— Дурак ты, Полька. Супротив ворожбы древней разве попрешь? То как сель в горах: уж или с ним ты, или сомнет тебя и расплющит.
— Это ты дурак старый.
— Чего!? — дед аж опешил, — ты деду-то зазря не брани.
Брюква на ноги вскочил, дед тоже.
— Дал себя бабе мертвой вокруг пальца обвести и под ее дудку пляшешь! Дедушка, послушай! Спалить тут все надо к чертям собачьим и уезжать. В город поедем.
Брюква бросился к очагу, хотел угли по хате раскидать. Дед ему как дал в зубы, что Брюква опрокинулся:
— Не смей, подонок, задушу!
— Убей его! — раздался женский вопль. На кровати, скрестив ноги по-турецки, откуда ни возьмись сидела ведьма и прямо вся тряслась от радости. Глаза у нее красным загорелись. И у деда тоже, блеск безумный в них заиграл. Понял Брюква, что дед ее невольник уже полностью, не спасти его. Что магия тут сильная, надо бежать. Поднялся Брюква на ноги, по подбородку кровь стекает из разбитой десны.
Взял Брюква лопату и поплелся в дом, смех за спиной слышал, но не оборачивался на нее. Пришел и лег спать, проспал как убитый до вечера. Встал, кота накормил, сам поел, задумался. По здравому рассуждению, нужно бы все бросить и ехать в город, а там хоть в сплавщики, хоть кирпичником в артель, хоть куда еще, все же лучше, чем здесь. Но ведь так он деда бросит, получается. И как на самом деле с младенцем дело обстояло не узнает. А вдруг деду еще можно помочь? Хоть душу его упокоить, похоронить все-таки по-христиански, а то виданное ли дело — пустая могила. Помощи ждать неоткуда теперь, про расхищение могилы даже Клаше не решился бы сказать; как бы дед ни опостылел деревенским при жизни, а могилы предков святы. Нужно ночью в лес идти. Ведьма убить его не хочет или не может. Иначе он бы еще с кладбища не вернулся. Взял он кол, еще раз ножом его навострил, сам нож и кол опять окропил святой водой, кол в руках понес, нож в ножнах деревянных на поясе.
Пошел в лес, в назначенное место. Луна светила, как из деревни вышел, так появилась тропинка, которой раньше никогда не припоминал он, вышел по тропинке к поляне. На поляне стоит домик небольшой. Дверь отворилась, и на порог вышел дед.
Дед помахал рукой в приветствии:
— Здравствуй, Поля! Заходи в хату.
— Здравствуй, коль не шутишь. Зайду.
Брюква зашел в дом. Домик был маленький, внутри у окна стоял стол, с ним рядом лавка небольшая и стул. На столе малина рассыпана и орехи. Печи в доме не было, но был посреди домика сложен очаг, дым вверх уходил, в отверстие в крыше, в очаге огонек горел, в котелке варилось что-то, у стены в одном углу стоял сундук. А большую часть дома занимала кровать огроменная, с четырьмя набалдашниками и высокой спинкой у изголовья. В изголовье на двух крючках висит сабля отличнейшей работы. На стене гвоздики прибиты, к ним сухие травы привязаны, на сундуке лежали какие-то шкурки, по всему дому на веревках висели тоже травы да грибы сушеные. В другом углу стоит стул, а на нем так же как в доме Брюквы, намалевана черным какая-то мазня и три детских черепа приколочены.
Дед со времени их последней встречи ничуть не изменился. Рубаха на нем чистая, борода белая, окладистая, на ногах все те же сапоги Афанасия. Сели за стол.
— Что ж ты могилу мою раскопал, бесстыдник, — говорит дед, а сам смеется.
— Что это, — Поликарп указал на черепа в углу.
— А, это… это могучий ар-те-факт, — выговаривает дед с расстановкой. — Он ворожбу усиливает, невидимое открывает. Такой же у нас в подвале стоит. Через него я тогда в дом и попал наш, ты ж двери-то запер. И второй раз тоже, когда ты запер и подвал.
Тут дед речь свою повел. Рассказал, что не умер он вовсе, хотя Брюква это и так уже понял, что он выпил слабый яд, Денис его похоронил, а потом откопал. А потом еще раз Поликарп его могилу выкопал. Расхохотался сильно дед, вспоминая, как он Брюкву напугал, а тот под одеялом трясся аки заяц. Брюква тоже улыбнулся, ох и нелепо же он выглядел тогда. Рассказал дед, как ведьма его в мыслях отвлекала, а потом и во снах стала являться. Сама она бестелесна уже, убили ее, но не до конца. Обитает под холмом сильный дух, он ей всю жизнь помогал и после смерти тож. А она ему — совместно смертию питают друг друга. Покуда по воле ведьмы свершаются убийства, все сильнее она становится, крепчает и силу набирает, и дух сыт. Раньше они детей убивали, младенцев али совсем дряхлых стариков, кто слаб, в общем. А тут прокляла она всю семью их, а дед проклятью не поддался, тем и спасся, а теперь ведьме служит.
— Так это ты с ней на пару всю нашу семью загубил?
— Э, не. Я только Афанасия пристукнул. Надо было сразу это сделать, когда еще батраком он был у нас, а не на Зойке женить. Все остальные сами померли. А Льва ты убил, душегуб. — Слово последнее дед без всякой злости произносит.
— Свежо приданое, но верится с трудом.
— Дурак ты, Полька. Супротив ворожбы древней разве попрешь? То как сель в горах: уж или с ним ты, или сомнет тебя и расплющит.
— Это ты дурак старый.
— Чего!? — дед аж опешил, — ты деду-то зазря не брани.
Брюква на ноги вскочил, дед тоже.
— Дал себя бабе мертвой вокруг пальца обвести и под ее дудку пляшешь! Дедушка, послушай! Спалить тут все надо к чертям собачьим и уезжать. В город поедем.
Брюква бросился к очагу, хотел угли по хате раскидать. Дед ему как дал в зубы, что Брюква опрокинулся:
— Не смей, подонок, задушу!
— Убей его! — раздался женский вопль. На кровати, скрестив ноги по-турецки, откуда ни возьмись сидела ведьма и прямо вся тряслась от радости. Глаза у нее красным загорелись. И у деда тоже, блеск безумный в них заиграл. Понял Брюква, что дед ее невольник уже полностью, не спасти его. Что магия тут сильная, надо бежать. Поднялся Брюква на ноги, по подбородку кровь стекает из разбитой десны.
Страница 19 из 23
