Брюква (страшная сказка)

Еще совсем не старая была Анна, а уже все в деревне ее начали признавать за самую сведущую в легендах и сказаниях женщину в округе. Пятериха во многом было место особенное, требовались тут свои слады с нечистью и им подобными, люди из уст в уста опыт передавали, а за пределами деревни не особо помогали знания эти. Анна знала как домовых задобрить, как лешего не обидеть и живым из лесу вернуться, как гадать надо правильно, так, чтоб беду на себя не накликать, и многие другие полезные вещи стала Анна знать и других учить.

Когда была Анна давно уже не молодуха, но и не стара еще, тогда в третий раз отяжелела она. Родилась девочка Зоя, будущая мать Поликарпа Брюквы. Уж Зою Анна пуще глаза берегла, и от врага видимого и от врага невидимого дитятко свое ограждала и денно и нощно. Зоя выросла девушкой статной и здоровой. Пуще всего горевала Анна, что придется скоро Зою замуж выдать и уйдет ее доченька, единственное ее чадушко, в чужие люди.

— Ох, тяжко становится по хозяйству-то, надо б в помощь батрака нанять, — сказала однажды Анна Спиридону.

— Эхгрым, — откашлялся тот, — отчего же не нанять.

Стали они приглашать сезонных рабочих. Платили им с продажи урожая, стол давали, место для сна было у батрака в сарае. На четвертый год нанялся к ним в батраки Афанасий Брюква. Как нетрудно догадаться, женился он на Зое. Чем же он ей полюбился, так и остается загадкой. Был он круглым сиротой, хозяйства своего не имел. Но мужик был работящий. Анне много ведомо и доступно, может, и она к этому руку приложила, а может, и сама по себе Зоя его полюбила, а может, Афанасий, видя доброе к себе расположение, решился на отчаянный шаг. Но так или иначе, посватался он к Зое. Сыграли свадьбу и стали они все вчетвером жить в доме. Афанасий переехал в горницу из сарая, чему был рад несказанно. А в остальном особо ничего в их жизни не поменялась.

Потом дети пошли у Зои с Афанасием. У Поликарпа еще было два брата младших: Мишутка и Гришутка, погодки, и сестрица Любочка, самая младшая.

С 4 лет Поликарп начал пасти гусей. И дальше покуда он рос по хозяйству помогал как мог, крутил ворот у камня точильного, когда отец косы точил, кормил скотину, в поле пока не работал, но в огороде уже довелось.

Слева от дома Брюквы стоял небольшой домик отставного солдата Архипа, скотину он не держал, но был у него свой огород, получал пенсию из казны, большую часть ее в корчму сносил, что в ближайшем селе Зайцево благо располагалась. Была у Архипа жена когда-то, но потом куда-то делась, куда — никто в деревне не помнил, имя-то солдатки этой и то забыли уже. Дальше за домом Архипа деревня кончалась, начинался лес.

Справа от дома Брюквы жил мельник Лисандра, как все его называли, на самом же деле звали его Александр Порошин, была у него жена и несколько сыновей. Дальше шла улица широкая, из этой улицы вся Пятериха и состояла. По ней через всю деревню гнал Поля гусей когда к небольшому пруду, а после уборки урожая водил гусей к стерне. Вдоль улицы по обе стороны стояли дома. Дома как дома, жили в них люди добрые, простые, как и сам Поля и семья его. На той стороне, где дом Брюквы стоял, только два дома не похожи были на других тем, что были никудышные: дом деревенского дурачка Ружи и дом запойного бражника Ивана Костякова. На другой стороне улицы тоже был дом приметный пасечника Еремки, но выдающийся в общем ряду уже благолепием своим.

У Ружи это не имя его было, а так его в шутку люди прозвали, а как его на самом деле звали, Поля не знал. Из скотины у Ружи было три кота серых пушистых, да какой-то барбос весь черный, глаз не видно, по кличке Муравей. Когда Руже скучно было, то заставлял он Муравья за собой по полю гоняться, а потом менялись они ролями, и сам его ловил. Часами могли они друг за дружкой бегать. У Ружи это любимое развлечение было, а у Муравья доля подневольная. Дом Ружи был облезлый, но еще крепенький, забор весь грязью залеплен почему-то, во дворе одна крапива росла.

Хибара Ивана Костякова была еще хуже, покосившаяся и вся совсем черная, как Ружин Муравей, в сильный дождь крыша протекала, посему в дождливую погоду спать в печке приходилось, только там сухо и было. Пребывал Костяков и вся немалая семья его в жуткой бедности.

По другую сторону улицы, недалеко от дома Брюквы, был яркий дом пасечника Еремки. Дом был большой, двухэтажный, с красивыми узорами на заборе, с самой вычурной резьбой на ставенках, всегда свежей краской выкрашен. Еремке было уже за сорок, но все его никак по-другому и не звали, хоть и не любил он такого к себе неуважения, но уж очень это имя к нему прилипло.

— Ей, Еремка, желаю к рождеству Богородицы у тебя полкадки меда прикупить, — кричит Афанасий, проходя мимо и видя, как Еремка на телеге выезжает со двора.

— Кому Еремка, а кому и Еремей Еремеевич, — отвечает Еремка, насупившись, — не до тебя сейчас, приходи завтра на пасеку, там и побалабоним.

— Ишь, ты, — хмыкает Афанасий в ответ.