Посадил дед Брюкву. А за что посадил, так Брюква и не понял. Была ли вина на нем, неясно. Прокурор что-то плел на суде, да больно путано, ничегошеньки Брюква не понял. Дали ему семь лет. Отсидел Брюква четыре года, и выпустили его досрочно. Нрава он был тихого, незлобивого, вел себя примерно, в бунтах замечен не был, начальству не противился и работу свою делал исправно.
Добавить в моё избранное
92 мин, 54 сек 5094
А еще была у Еремки дочка Клаша, первая красавица на деревне, все ей любовались даже пуще, чем домом их.
Так гнал гусей Поля Брюква через вереницу домов на вольный выпас. А как еще больше подрос, то и в поле работать стал. Рос он мальчиком крепким и здоровым, с 10 лет начал ездить на сенокос. Косить ему, понятное дело, рано еще было, но помогал он сено для просушки переворачивать да потом его в валки́ сгребать, после обеда ходил в лесок по ягоды.
Летом ой как много дел разных находилось. Зато зима детям и взрослым была порой отдыха. Дед иногда плотничал, отец по дому чего-нибудь налаживал, дрова на следующую зиму заготавливал, а бабушка усаживала деток за стол и за самоваром рассказывала им сказки.
— Давным-давно, во времена давние-стародавние, — начинала бабушка нараспев сказывать очередную сказку, — жили в здешних лесах лихие люди.
По тому, как бабушка хмурила брови и зловеще понижала голос, дети смекали, что сказка сейчас будет страшная:
— Не было еще тут ни деревень, ни дорог рядом, ни городов уездных. Жили люди в лесах почти как звери, ловили рыбу в реке, навроде той, что у нас на том конце деревни, куда сейчас отец ваш ушел в проруби рыбу удить, охотились, ставили силки на птиц. Ночевали в шалашах, даже в самые лютые зимы. И обитал в местности этой очень злой дух Ушангу. Людей из своих владений не выпускал. Если кто вдруг решит перебраться в другое место удачи поискать, где быть может и зверя побольше и птицы, и зима не такая лютая, того непременно в дороге беда настигнет, и сгинет человек. Ведуны их про это знали и народу сказывали, да все равно нет-нет да найдется кто-нибудь, кто бы опять решил счастья в другом месте попытать. Непременно сгинет такой удалец. Впрочем, по нему особо и не печалились. Был Ушангу ой как зол и лют. Ничего так сильно не алкал он, как смерти людской. Если никто ему сам сдуру не подставлялся, пытаясь места эти покинуть, начинал он средь местных жителей жертву себе искать.
Далее бабушка рассказывала самые изощренные примеры того, как люди гибли от лап Ушангу. Всегда это походило на несчастный случай, но уж больно странный. Полюшке до того страшно становилось, что он, украдкой поглядывая на братьев, якобы невзначай голову руками обхватывал, а на самом деле уши зажимал и молитву про себя читать начинал. Думал Поля, что братья не догадаются, что он труса празднует. Братья хоть и малы были, но смекали, что к чему, но виду не подавали, потому как сами еще пуще боялись и тоже уши тайком затыкали. Смотрели все на Любочку, которая была самая маленькая из всех и слушала бабушку, рот открыт у нее, глаза от страха как две плошки. Начало и конец сказки про Ушангу были всегда примерно одинаковые, различалась в рассказах лишь середина, где всякие напасти с людьми происходили.
Между делом отец вернулся с зимней рыбалки, принес несколько окуней, поставил ведро у печи, велел Зое почистить их и снова ушел.
Его появление слегка отвлекло детей, но бабушка продолжала сказ. Братья середину сказки тоже слушали, так как с закрытыми ушами все время не просидишь, не выдав трусости своей, но прямо скажем, слушали в пол-уха. Больше на сестру поглядывали, когда Любочка успокаивалась и испуганное выражение начинало сходить с лица ее, значит ведет бабушка сказку к концу, братья снова нормально садились за столом. «Ты рот-то закрой, дуреха, не то муха залетит» — говорил насмешливо Мишутка или Гришутка, теперь им не так страшно было. Любочка крестила рот, смотрела на братьев с уважением и садилась ровно на стуле, всем видом своим показывая, что желает дальше сказки послушать.«Какие мухи зимой?» — думала она про себя, но вслух вопрос свой не задавала, дабы братьев не сердить.
— Так забирал на тот свет Ушангу всех, кого мог. И охотники сильные и смелые пропадали, и детки малые и женщины совсем молоденькие, всем беда грозила. — Продолжала между тем бабушка. — Тяжко было потерять самых воинов и охотников сильных, Ушангу ведь всех без разбора мел, а времена тогда были тяжелые. И стали люди добровольно соплеменников своих в жертву отдавать. Совсем старых Ушангу не брал, а кто еще полон сил был вполне годились ему. Когда надо была злодея задобрить, приводили на холм, что у нас рядом с деревней, перед кладбищем, человека и оставляли там. Все люди уходили, а несчастного или несчастную на холме оставляли. Что там происходило, никто не знает. Приводили жертву связанной на холм ночью, а на утро находили на этом месте большое пятно кровавое и больше никаких следов. Терпели люди напасть эту, так как сладу с ним все равно не могли найти. Но вот однажды в местности этой объявился охотник и ведун. Был он не из пришлых, с детства в этих краях вырос и на Ушангу по какой-то причине, которую предание не сохранило, крепко зуб заимел. Знал он многие легенды, заговоры, умел и со зверями общий язык найти и с птицами, растения местные все изучил. Собой был статен, силен и до безрассудства смел. Что было в нем особенно примечательного, так это то, что он много путешествовал.
Так гнал гусей Поля Брюква через вереницу домов на вольный выпас. А как еще больше подрос, то и в поле работать стал. Рос он мальчиком крепким и здоровым, с 10 лет начал ездить на сенокос. Косить ему, понятное дело, рано еще было, но помогал он сено для просушки переворачивать да потом его в валки́ сгребать, после обеда ходил в лесок по ягоды.
Летом ой как много дел разных находилось. Зато зима детям и взрослым была порой отдыха. Дед иногда плотничал, отец по дому чего-нибудь налаживал, дрова на следующую зиму заготавливал, а бабушка усаживала деток за стол и за самоваром рассказывала им сказки.
— Давным-давно, во времена давние-стародавние, — начинала бабушка нараспев сказывать очередную сказку, — жили в здешних лесах лихие люди.
По тому, как бабушка хмурила брови и зловеще понижала голос, дети смекали, что сказка сейчас будет страшная:
— Не было еще тут ни деревень, ни дорог рядом, ни городов уездных. Жили люди в лесах почти как звери, ловили рыбу в реке, навроде той, что у нас на том конце деревни, куда сейчас отец ваш ушел в проруби рыбу удить, охотились, ставили силки на птиц. Ночевали в шалашах, даже в самые лютые зимы. И обитал в местности этой очень злой дух Ушангу. Людей из своих владений не выпускал. Если кто вдруг решит перебраться в другое место удачи поискать, где быть может и зверя побольше и птицы, и зима не такая лютая, того непременно в дороге беда настигнет, и сгинет человек. Ведуны их про это знали и народу сказывали, да все равно нет-нет да найдется кто-нибудь, кто бы опять решил счастья в другом месте попытать. Непременно сгинет такой удалец. Впрочем, по нему особо и не печалились. Был Ушангу ой как зол и лют. Ничего так сильно не алкал он, как смерти людской. Если никто ему сам сдуру не подставлялся, пытаясь места эти покинуть, начинал он средь местных жителей жертву себе искать.
Далее бабушка рассказывала самые изощренные примеры того, как люди гибли от лап Ушангу. Всегда это походило на несчастный случай, но уж больно странный. Полюшке до того страшно становилось, что он, украдкой поглядывая на братьев, якобы невзначай голову руками обхватывал, а на самом деле уши зажимал и молитву про себя читать начинал. Думал Поля, что братья не догадаются, что он труса празднует. Братья хоть и малы были, но смекали, что к чему, но виду не подавали, потому как сами еще пуще боялись и тоже уши тайком затыкали. Смотрели все на Любочку, которая была самая маленькая из всех и слушала бабушку, рот открыт у нее, глаза от страха как две плошки. Начало и конец сказки про Ушангу были всегда примерно одинаковые, различалась в рассказах лишь середина, где всякие напасти с людьми происходили.
Между делом отец вернулся с зимней рыбалки, принес несколько окуней, поставил ведро у печи, велел Зое почистить их и снова ушел.
Его появление слегка отвлекло детей, но бабушка продолжала сказ. Братья середину сказки тоже слушали, так как с закрытыми ушами все время не просидишь, не выдав трусости своей, но прямо скажем, слушали в пол-уха. Больше на сестру поглядывали, когда Любочка успокаивалась и испуганное выражение начинало сходить с лица ее, значит ведет бабушка сказку к концу, братья снова нормально садились за столом. «Ты рот-то закрой, дуреха, не то муха залетит» — говорил насмешливо Мишутка или Гришутка, теперь им не так страшно было. Любочка крестила рот, смотрела на братьев с уважением и садилась ровно на стуле, всем видом своим показывая, что желает дальше сказки послушать.«Какие мухи зимой?» — думала она про себя, но вслух вопрос свой не задавала, дабы братьев не сердить.
— Так забирал на тот свет Ушангу всех, кого мог. И охотники сильные и смелые пропадали, и детки малые и женщины совсем молоденькие, всем беда грозила. — Продолжала между тем бабушка. — Тяжко было потерять самых воинов и охотников сильных, Ушангу ведь всех без разбора мел, а времена тогда были тяжелые. И стали люди добровольно соплеменников своих в жертву отдавать. Совсем старых Ушангу не брал, а кто еще полон сил был вполне годились ему. Когда надо была злодея задобрить, приводили на холм, что у нас рядом с деревней, перед кладбищем, человека и оставляли там. Все люди уходили, а несчастного или несчастную на холме оставляли. Что там происходило, никто не знает. Приводили жертву связанной на холм ночью, а на утро находили на этом месте большое пятно кровавое и больше никаких следов. Терпели люди напасть эту, так как сладу с ним все равно не могли найти. Но вот однажды в местности этой объявился охотник и ведун. Был он не из пришлых, с детства в этих краях вырос и на Ушангу по какой-то причине, которую предание не сохранило, крепко зуб заимел. Знал он многие легенды, заговоры, умел и со зверями общий язык найти и с птицами, растения местные все изучил. Собой был статен, силен и до безрассудства смел. Что было в нем особенно примечательного, так это то, что он много путешествовал.
Страница 3 из 23
