Главного героя рассказа в детстве силой заставили идти на похороны своего дедушки. Но на похоронах что-то сдвинулось в сознании мальчика, и со временем он начал ощущать непреодолимую тягу к человеческим трупам. Полночь. Как только рассветет, меня схватят и бросят в сырую темницу, где я буду, постепенно угасая, страдать до конца своих дней; где ненасытные страсти будут терзать мою душу и плоть до тех пор, пока я не стану одним из тех, кого так люблю.
Добавить в моё избранное
19 мин, 19 сек 17260
С тех пор я более не смел подолгу задерживаться на одном и том же месте — из опасения, что какой-нибудь из моих поступков станет достоянием гласности, и тогда враждебный мир узнает мою тайну. Я кочевал по городам и весям, работал в моргах, на кладбищах, как-то раз даже в крематории — одним словом, везде, где мне только предоставлялась возможность находиться рядом с мертвецами, которых я так боготворил.
Потом разразилась мировая война. Я ушел на фронт одним из первых, вернулся одним из последних. Четыре года кровавого Ада, тошнотворного смрада разрытых дождями траншей, оглушительной канонады обезумевших орудий, многоголосого гула язвящих пуль, гигантских фонтанов дымящейся крови, смертоносного дыма газовых атак, причудливых груд исковерканных тел… четыре года небесного блаженства!
В каждом блудном сыне живет неосознанная тяга к возвращению в те места, где он провел детские годы, и через несколько месяцев я уже петлял по знакомым с детства улочкам Фэнхэма. Ряды ветхих, убогих лачуг, давно покинутых жильцами, тянулись по обе стороны дороги, отражая тот общий упадок, в который пришел городок за последнее время. Лишь в нескольких домах еще дымились очаги, и среди них был тот, что я некогда называл родным. Проезд, заросший травой и лопухами, пустые глазницы окон и простирающийся за домом запущенный сад — все это служило немым подтверждением сведений, добытых мною путем осторожных расспросов и заключавшихся в том, что ныне под этим кровом ютится семья одного горького пьяницы, еле сводящего концы с концами за счет поденной работы, которую ему дают соседи из жалости к его забитой супруге и хилому, недоразвитому ребенку. В общем, та романтическая дымка, что окутывала мои воспоминания о Фэнхэме, рассеялась без следа, и под влиянием минутного порыва — порыва глупого и сумасбродного — я направил свои стопы в Байборо.
И здесь годы сделали свое дело, но только в обратном смысле. Тот небольшой город, каким я его запомнил, вырос почти вдвое, и это при том, что война лишила его немалой части трудоспособного населения. Помимо моей воли ноги привели меня к месту моей бывшей работы. Корпорация по-прежнему существовала, только на табличке над дверью значилось другое имя, ибо в то время, как жизнь моих молодых сограждан разыгрывалась на кону за океаном, эпидемия гриппа недвусмысленно заявила свои права на мистера Грешэма. Поддавшись минутному настроению, предопределившему мою дальнейшую судьбу, я предложил свои услуги новому хозяину. Упоминая о своей службе под началом мистера Грешэма, я трясся от волнения, но все мои опасения оказались беспочвенными, ибо тайна моего неэтичного поведения ушла в небытие вместе с моим покойным работодателем. Как нарочно, у них имелась одна вакансия, и меня тут же восстановили в должности. Едва я приступил к работе, как меня одолели навязчивые воспоминания о моих нечестивых ночных вылазках, а заодно с ними и страстное желание заново испытать те недозволенные удовольствия. Отбросив всякое благоразумие, я возобновил свои кровавые оргии. И снова бульварные листки нашли себе богатый материал в смаковании гнусных подробностей моих преступлений, сопоставляя их с неделями кровавого кошмара, державшими в страхе город много лет тому назад. И снова полиция расставила повсюду свои капканы, но лишь для того, чтобы поймать в них воздух.
Изнывая от жажды по тлетворному нектару мертвецов, сгорая от диких, противоестественных желаний, я стал сокращать перерывы между своими богомерзкими подвигами. Я понимал, что хожу по краю пропасти, но демоническое вожделение не выпускало меня из своих когтей, подталкивая на все новые и новые злодейства.
Между тем мой рассудок, притупленный беспрестанными позывами неистовой страсти, перестал реагировать на все внешние раздражители. Те мелочи, учитывать которые необходимо всякому, кто встает на путь преступления, начали ускользать от моего внимания. Не знаю, где и как, но, видимо, я оставил после себя какой-то слабый след, какую-то незначительную улику, и хотя этого, конечно, было недостаточно, чтобы был выдан ордер на мой арест, но все же подозрение пало на меня основательно. Я кожей чувствовал начавшуюся слежку, однако ничего не мог поделать с растущей потребностью в новых мертвецах для освежения своего изнемогающего духа.
В ту роковую ночь, когда я священнодействовал над телом очередной жертвы, крепко стискивая в руке еще не просохшее от крови лезвие, за дверью раздался пронзительный полицейский свисток. Одним натренированным движением я сложил бритву и сунул ее в карман плаща. По двери забарабанили дубинки. Взяв стул, я что было силы хватил им по оконному стеклу, благодаря судьбу за то, что выбрал для совершения преступления один из самых дешевых кварталов. В тот момент, когда синие мундиры ворвались в комнату через выломанную дверь, я спрыгнул в темноту ночного переулка. Я мчался по тускло освещенным улочкам, перелезая через шаткие изгороди, пробегая грязными подворотнями, минуя приземистые обшарпанные домики.
Потом разразилась мировая война. Я ушел на фронт одним из первых, вернулся одним из последних. Четыре года кровавого Ада, тошнотворного смрада разрытых дождями траншей, оглушительной канонады обезумевших орудий, многоголосого гула язвящих пуль, гигантских фонтанов дымящейся крови, смертоносного дыма газовых атак, причудливых груд исковерканных тел… четыре года небесного блаженства!
В каждом блудном сыне живет неосознанная тяга к возвращению в те места, где он провел детские годы, и через несколько месяцев я уже петлял по знакомым с детства улочкам Фэнхэма. Ряды ветхих, убогих лачуг, давно покинутых жильцами, тянулись по обе стороны дороги, отражая тот общий упадок, в который пришел городок за последнее время. Лишь в нескольких домах еще дымились очаги, и среди них был тот, что я некогда называл родным. Проезд, заросший травой и лопухами, пустые глазницы окон и простирающийся за домом запущенный сад — все это служило немым подтверждением сведений, добытых мною путем осторожных расспросов и заключавшихся в том, что ныне под этим кровом ютится семья одного горького пьяницы, еле сводящего концы с концами за счет поденной работы, которую ему дают соседи из жалости к его забитой супруге и хилому, недоразвитому ребенку. В общем, та романтическая дымка, что окутывала мои воспоминания о Фэнхэме, рассеялась без следа, и под влиянием минутного порыва — порыва глупого и сумасбродного — я направил свои стопы в Байборо.
И здесь годы сделали свое дело, но только в обратном смысле. Тот небольшой город, каким я его запомнил, вырос почти вдвое, и это при том, что война лишила его немалой части трудоспособного населения. Помимо моей воли ноги привели меня к месту моей бывшей работы. Корпорация по-прежнему существовала, только на табличке над дверью значилось другое имя, ибо в то время, как жизнь моих молодых сограждан разыгрывалась на кону за океаном, эпидемия гриппа недвусмысленно заявила свои права на мистера Грешэма. Поддавшись минутному настроению, предопределившему мою дальнейшую судьбу, я предложил свои услуги новому хозяину. Упоминая о своей службе под началом мистера Грешэма, я трясся от волнения, но все мои опасения оказались беспочвенными, ибо тайна моего неэтичного поведения ушла в небытие вместе с моим покойным работодателем. Как нарочно, у них имелась одна вакансия, и меня тут же восстановили в должности. Едва я приступил к работе, как меня одолели навязчивые воспоминания о моих нечестивых ночных вылазках, а заодно с ними и страстное желание заново испытать те недозволенные удовольствия. Отбросив всякое благоразумие, я возобновил свои кровавые оргии. И снова бульварные листки нашли себе богатый материал в смаковании гнусных подробностей моих преступлений, сопоставляя их с неделями кровавого кошмара, державшими в страхе город много лет тому назад. И снова полиция расставила повсюду свои капканы, но лишь для того, чтобы поймать в них воздух.
Изнывая от жажды по тлетворному нектару мертвецов, сгорая от диких, противоестественных желаний, я стал сокращать перерывы между своими богомерзкими подвигами. Я понимал, что хожу по краю пропасти, но демоническое вожделение не выпускало меня из своих когтей, подталкивая на все новые и новые злодейства.
Между тем мой рассудок, притупленный беспрестанными позывами неистовой страсти, перестал реагировать на все внешние раздражители. Те мелочи, учитывать которые необходимо всякому, кто встает на путь преступления, начали ускользать от моего внимания. Не знаю, где и как, но, видимо, я оставил после себя какой-то слабый след, какую-то незначительную улику, и хотя этого, конечно, было недостаточно, чтобы был выдан ордер на мой арест, но все же подозрение пало на меня основательно. Я кожей чувствовал начавшуюся слежку, однако ничего не мог поделать с растущей потребностью в новых мертвецах для освежения своего изнемогающего духа.
В ту роковую ночь, когда я священнодействовал над телом очередной жертвы, крепко стискивая в руке еще не просохшее от крови лезвие, за дверью раздался пронзительный полицейский свисток. Одним натренированным движением я сложил бритву и сунул ее в карман плаща. По двери забарабанили дубинки. Взяв стул, я что было силы хватил им по оконному стеклу, благодаря судьбу за то, что выбрал для совершения преступления один из самых дешевых кварталов. В тот момент, когда синие мундиры ворвались в комнату через выломанную дверь, я спрыгнул в темноту ночного переулка. Я мчался по тускло освещенным улочкам, перелезая через шаткие изгороди, пробегая грязными подворотнями, минуя приземистые обшарпанные домики.
Страница 4 из 6
