Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
Добавить в моё избранное
184 мин, 41 сек 1683
Они не рассыпаются по плечам, как это показывают в рекламе шампуня, а потому он запускает пятерню в мои волосы (слава Богу, что они чистые) и расправляет их. Вот теперь они ложатся на плечи, и он улыбается:
— Вот… так гораздо лучше.
Он снова садится, как сидел, зевает еще раз, потягивается лениво и сладко, а затем смотрит на меня:
— Двигайся, — говорит он и, не дожидаясь моего ответа, медленно укладывается рядом со мной, растягиваясь во весь свой рост. Мое сердце подскакивает и заходится. Кирилл берет одну из подушек и подкладывает под голову, ложась поудобнее, а я еле сдерживаю ускорившееся дыхание. Он вытягивает длинные ноги, и его ступни, размера сорок пятого, не меньше, повисают над полом — не хватает, как минимум, сантиметров сорок, чтобы вместить его тело целиком.
— Что у вас все короткое такое…? — бубнит он, а затем поворачивается ко мне — скамья качели довольно широкая, но все же вдвоем здесь тесновато, а потому он ложится на бок, вытягивает руку и она оборачивается вокруг моей талии, притягивая меня к себе. — Ложись, давай.
— Ты сдурел, что ли?
Он разлепляет один глаз и смотрит на меня:
— А что не так? — потом его осеняет — Ты чего там себе надумала, Хома? — его голос звучит сонно и тихо. — Давай спать.
— В каком смысле? — смущенно спрашиваю я.
— А какие варианты ты рассматриваешь, лежа у всех на виду? Мелкая извращенка… — он тихо смеется. — В самом прямом. Просто спать…
Я смотрю на него — огромный и ленивый, он похож на кота, живущего в деревне — в определенный момент, достигая определенного возраста, он начинает появляться дома лишь для того, чтобы перевести дух, но по большей части ест, пьет и спит он где попало. Трахается и дерется по тому же принципу. А потому, если он приходит домой, то чаще всего вы видите его спящим беспробудным сном. Потому что до этого он пожрал у ваших соседей, попил из лужи, что находится на перекрестке улиц Спортивной и Польской (она там не высыхает никогда), перетрахал всех соседских кошек в округе, пометил все углы и насрал под ковриком у Овдеевых, потому что прекрасно знает, как вы их недолюбливаете (умный котик). А потом он возвращается домой — грязный, уставший, с подранными ушами и пустыми яйцами. Он ложится к вам под бок и премило урчит, сворачиваясь калачиком, и вам кажется, что милее существа просто нет на всем белом свете. Вам же неизвестна его подноготная, вы и понятие не имеете, где он был и что он делал — перед вами довольный комок счастья и нежности. Вам не достаются самые сливки, но вы бережно обнимаете свое пушистое сокровище и даете ему поспать.
Я смотрю на его сомкнутые веки и щеку, наполовину спрятавшуюся за рукавом поднятой руки, на коротко стриженые волосы и широкие плечи… а потом решаюсь — кладу руку ему на спину и чувствую тепло тела, исходящее от него. Он никак не реагирует на мой смелый выпад — его спина поднимается и опускается все медленнее, спокойнее. Мне становится интересно — кто я для него? Я не в смысле социальных обязательств или еще чего-то подобного. Как он видит меня, и какое место я занимаю в общей картине его мирового порядка его глазами? Где-то я слышала, не помню от кого и где, что крепко спать при ком-то — это высшая степень доверия. Получается, что он доверяет мне настолько, что вот уже с минуту я не слышу ничего, кроме ровного сопения. Моя рука скользит от позвонков в лопатке, ощущая, как плавно меняется рельеф тела под пальцами. Никогда еще до сегодняшнего дня мы не были так близки — я имею в виду именно физическую близость. Обычно между нами забор. Я краснею от своей наглости и радуюсь, что он не видит моего лица, не чувствует моих рук. Сейчас, когда солнышко пригревает мой нос и его спину, когда тишина такая прозрачная, пронзительная, словно весь мир затих и смотрит на нас, любуясь своим творением, мне так хорошо, так легко, словно именно этот момент — награда за все мои унижения. Я снова провожу рукой по его спине. Я слышу его дыхание — ровное, глубокое, пропитанное сном, доверием, а еще алкоголем и травой. Кто я для него? Соседка? Или все-таки некая константа, которая позволяет ему обрести почву под ногами, которая нужна после того, как весь мир провалился к чертям собачьим? Я есть кто-то… важный или просто некая точка отсчета, которая дает ему ориентиры — где есть верх, а где — низ? Я — конечная станция или перевалочный пункт? Или я просто попалась под руку в нужное время и в нужном месте? Прямо сейчас, в эту самую минуту, когда его веки сомкнуты, и он уже видит сны, это не имеет ровным счетом никакого значения — мне просто хорошо. Но завтра, когда я снова буду наблюдать за тем, как стойки задней оси «Скайлайна» ритмично проседают и поднимаются, боюсь, это будет иметь самое непосредственное значение. И я могла бы сейчас соврать самой себе и гордо заявить, что мне ничего не нужно взамен того, что он берет у меня сейчас — короткое время для передышки в моих руках — но это будет наглое вранье.
— Вот… так гораздо лучше.
Он снова садится, как сидел, зевает еще раз, потягивается лениво и сладко, а затем смотрит на меня:
— Двигайся, — говорит он и, не дожидаясь моего ответа, медленно укладывается рядом со мной, растягиваясь во весь свой рост. Мое сердце подскакивает и заходится. Кирилл берет одну из подушек и подкладывает под голову, ложась поудобнее, а я еле сдерживаю ускорившееся дыхание. Он вытягивает длинные ноги, и его ступни, размера сорок пятого, не меньше, повисают над полом — не хватает, как минимум, сантиметров сорок, чтобы вместить его тело целиком.
— Что у вас все короткое такое…? — бубнит он, а затем поворачивается ко мне — скамья качели довольно широкая, но все же вдвоем здесь тесновато, а потому он ложится на бок, вытягивает руку и она оборачивается вокруг моей талии, притягивая меня к себе. — Ложись, давай.
— Ты сдурел, что ли?
Он разлепляет один глаз и смотрит на меня:
— А что не так? — потом его осеняет — Ты чего там себе надумала, Хома? — его голос звучит сонно и тихо. — Давай спать.
— В каком смысле? — смущенно спрашиваю я.
— А какие варианты ты рассматриваешь, лежа у всех на виду? Мелкая извращенка… — он тихо смеется. — В самом прямом. Просто спать…
Я смотрю на него — огромный и ленивый, он похож на кота, живущего в деревне — в определенный момент, достигая определенного возраста, он начинает появляться дома лишь для того, чтобы перевести дух, но по большей части ест, пьет и спит он где попало. Трахается и дерется по тому же принципу. А потому, если он приходит домой, то чаще всего вы видите его спящим беспробудным сном. Потому что до этого он пожрал у ваших соседей, попил из лужи, что находится на перекрестке улиц Спортивной и Польской (она там не высыхает никогда), перетрахал всех соседских кошек в округе, пометил все углы и насрал под ковриком у Овдеевых, потому что прекрасно знает, как вы их недолюбливаете (умный котик). А потом он возвращается домой — грязный, уставший, с подранными ушами и пустыми яйцами. Он ложится к вам под бок и премило урчит, сворачиваясь калачиком, и вам кажется, что милее существа просто нет на всем белом свете. Вам же неизвестна его подноготная, вы и понятие не имеете, где он был и что он делал — перед вами довольный комок счастья и нежности. Вам не достаются самые сливки, но вы бережно обнимаете свое пушистое сокровище и даете ему поспать.
Я смотрю на его сомкнутые веки и щеку, наполовину спрятавшуюся за рукавом поднятой руки, на коротко стриженые волосы и широкие плечи… а потом решаюсь — кладу руку ему на спину и чувствую тепло тела, исходящее от него. Он никак не реагирует на мой смелый выпад — его спина поднимается и опускается все медленнее, спокойнее. Мне становится интересно — кто я для него? Я не в смысле социальных обязательств или еще чего-то подобного. Как он видит меня, и какое место я занимаю в общей картине его мирового порядка его глазами? Где-то я слышала, не помню от кого и где, что крепко спать при ком-то — это высшая степень доверия. Получается, что он доверяет мне настолько, что вот уже с минуту я не слышу ничего, кроме ровного сопения. Моя рука скользит от позвонков в лопатке, ощущая, как плавно меняется рельеф тела под пальцами. Никогда еще до сегодняшнего дня мы не были так близки — я имею в виду именно физическую близость. Обычно между нами забор. Я краснею от своей наглости и радуюсь, что он не видит моего лица, не чувствует моих рук. Сейчас, когда солнышко пригревает мой нос и его спину, когда тишина такая прозрачная, пронзительная, словно весь мир затих и смотрит на нас, любуясь своим творением, мне так хорошо, так легко, словно именно этот момент — награда за все мои унижения. Я снова провожу рукой по его спине. Я слышу его дыхание — ровное, глубокое, пропитанное сном, доверием, а еще алкоголем и травой. Кто я для него? Соседка? Или все-таки некая константа, которая позволяет ему обрести почву под ногами, которая нужна после того, как весь мир провалился к чертям собачьим? Я есть кто-то… важный или просто некая точка отсчета, которая дает ему ориентиры — где есть верх, а где — низ? Я — конечная станция или перевалочный пункт? Или я просто попалась под руку в нужное время и в нужном месте? Прямо сейчас, в эту самую минуту, когда его веки сомкнуты, и он уже видит сны, это не имеет ровным счетом никакого значения — мне просто хорошо. Но завтра, когда я снова буду наблюдать за тем, как стойки задней оси «Скайлайна» ритмично проседают и поднимаются, боюсь, это будет иметь самое непосредственное значение. И я могла бы сейчас соврать самой себе и гордо заявить, что мне ничего не нужно взамен того, что он берет у меня сейчас — короткое время для передышки в моих руках — но это будет наглое вранье.
Страница 17 из 49
