Во время путешествия на Филиппины рассказчик заражается проказой. Вернувшись на родину, он поручает себя заботам друга-хирурга, который клянется, что найдет способ его излечить.
Добавить в моё избранное
19 мин, 6 сек 15678
На следующий день после приезда, уединившись со мной в тускло освещенном кабинете, он изложил свой ужасный проект. На Гаити он узнал о лекарстве, химическую формулу которого еще предстояло вывести экспериментальным путем. Это лекарство вызывало состояние глубокого сна у всех, кто его принимал. Причем обморок был настолько сильным, что напоминал смерть — во всяком случае, он сопровождался временным прекращением всех мышечных рефлексов, дыхания и сердцебиения. По словам Эндрюса, он много раз видел, как лекарство действовало на туземцев. Некоторые из них оставались без сознания несколько дней, а их состояние нельзя было отличить от смерти даже при самом тщательном врачебном обследовании. Однажды он сам по всем правилам вынужден был засвидетельствовать смерть у человека, принявшего такое лекарство. Эндрюс отметил, что тело этого человека полностью напоминало труп: наблюдалось даже легкое трупное окоченение.
Какое-то время я не совсем понимал его намерения, но когда смысл его слов окончательно прояснился, я почувствовал внезапный приступ слабости и тошноту. В то же время я успокоился, так как при помощи этого средства я мог хотя бы отчасти избавиться от моего проклятья, избежать участи отверженного и позора, неизменно сопутствующего медленной разрушительной смерти от проказы. Вкратце его план заключался в том, чтобы дать мне сильную дозу лекарства и вызвать представителей местной власти для официальной регистрации моей смерти и присутствия на похоронах. Он был уверен, что при небрежном обследовании им не удастся обнаружить у меня симптомы проказы, которые были едва заметны. С момента моего заболевания прошло всего пятнадцать месяцев, а для полного разложения тканей требуется не менее семи лет.
Затем, по его словам, должно наступить воскресение. Все произойдет после того, как я буду погребен на семейном кладбище рядом с моим родовым поместьем, находящимся в четверти мили от его особняка. В конце концов, после оформления соответствующих документов и повсеместного провозглашения моей кончины, он тайком вскроет могилу и снова заберет меня к себе, где я и буду оставаться, уже не рискуя попасть в лепрозорий. План показался мне опасным и дерзким, но для меня это была единственная надежда пусть на неполную, но свободу, и поэтому я принял его предложение, хоть и не без сомнений. А что, если действие лекарства прекратится в то время, пока я буду лежать в могиле? А если коронер раскроет ужасный обман и откажется от погребения? Эти и другие страшные вопросы одолевали меня перед началом эксперимента. Несмотря на то, что смерть могла бы избавить меня от моего проклятия, я боялся ее еще больше, чем отвратительного недуга.
К счастью, я не мог наблюдать ужасную картину своих похорон и погребения. Однако все, вероятно, прошло так, как планировал Эндрюс, вплоть до последующего извлечения из могилы. После первой дозы гаитянского яда я погрузился сначала в полупарализованное состояние, а затем в глубокий сон. Я принимал лекарство в своей комнате, и перед тем, как дать его мне, Эндрюс сказал, что посоветует коронеру зафиксировать смерть от сердечной недостаточности в результате нервного перенапряжения. Конечно, Эндрюс проследил, чтобы обошлось без бальзамирования, и вся процедура, включая обратное перенесение меня с кладбища в его поместье, заняла три дня. После похорон, состоявшихся днем на третьи сутки, Эндрюс извлек мое тело из могилы. Он восстановил свежий дерн на том же месте, где его оставил могильщик. Старый Саймс, поклявшийся хранить тайну, помог Эндрюсу выполнить эту малоприятную работу.
После этого я больше недели пролежал в постели. В результате непредвиденного действия лекарства все мое тело было полностью парализовано, и я с трудом мог поворачивать голову. Однако сознание мое было ясным, и уже через неделю я смог принимать пищу. Эндрюс объяснил, что мое тело постепенно восстановит свою прежнюю чувствительность, хотя из-за проказы этот процесс может быть длительным. Ежедневно справляясь о моем самочувствии, он интересовался буквально каждым новым моим ощущением.
Много дней прошло, прежде чем ко всем участкам моего тела вернулась чувствительность, а спустя еще какое-то время паралич оставил мои ослабевшие конечности, и у меня начали восстанавливаться нормальные физические реакции. Когда я лежал и смотрел на свое онемевшее тело, мне казалось, что оно находится под воздействием какого-то постоянно действующего обезболивающего средства. Я никак иначе не мог истолковать это чувство полного отчуждения, тем более что мои голова и шея давно уже были в порядке.
Эндрюс объяснил, что сначала он восстановил деятельность верхней части моего тела и не предвидел возможности паралича; впрочем, мое состояние, казалось, беспокоило его куда меньше, чем это было в самом начале. Когда в наших разговорах возникали паузы, я много раз замечал странный блеск в его глазах — блеск победного торжества, которое он никогда не высказывал вслух, хотя, как мне казалось, был рад тому, что я избежал объятий смерти.
Какое-то время я не совсем понимал его намерения, но когда смысл его слов окончательно прояснился, я почувствовал внезапный приступ слабости и тошноту. В то же время я успокоился, так как при помощи этого средства я мог хотя бы отчасти избавиться от моего проклятья, избежать участи отверженного и позора, неизменно сопутствующего медленной разрушительной смерти от проказы. Вкратце его план заключался в том, чтобы дать мне сильную дозу лекарства и вызвать представителей местной власти для официальной регистрации моей смерти и присутствия на похоронах. Он был уверен, что при небрежном обследовании им не удастся обнаружить у меня симптомы проказы, которые были едва заметны. С момента моего заболевания прошло всего пятнадцать месяцев, а для полного разложения тканей требуется не менее семи лет.
Затем, по его словам, должно наступить воскресение. Все произойдет после того, как я буду погребен на семейном кладбище рядом с моим родовым поместьем, находящимся в четверти мили от его особняка. В конце концов, после оформления соответствующих документов и повсеместного провозглашения моей кончины, он тайком вскроет могилу и снова заберет меня к себе, где я и буду оставаться, уже не рискуя попасть в лепрозорий. План показался мне опасным и дерзким, но для меня это была единственная надежда пусть на неполную, но свободу, и поэтому я принял его предложение, хоть и не без сомнений. А что, если действие лекарства прекратится в то время, пока я буду лежать в могиле? А если коронер раскроет ужасный обман и откажется от погребения? Эти и другие страшные вопросы одолевали меня перед началом эксперимента. Несмотря на то, что смерть могла бы избавить меня от моего проклятия, я боялся ее еще больше, чем отвратительного недуга.
К счастью, я не мог наблюдать ужасную картину своих похорон и погребения. Однако все, вероятно, прошло так, как планировал Эндрюс, вплоть до последующего извлечения из могилы. После первой дозы гаитянского яда я погрузился сначала в полупарализованное состояние, а затем в глубокий сон. Я принимал лекарство в своей комнате, и перед тем, как дать его мне, Эндрюс сказал, что посоветует коронеру зафиксировать смерть от сердечной недостаточности в результате нервного перенапряжения. Конечно, Эндрюс проследил, чтобы обошлось без бальзамирования, и вся процедура, включая обратное перенесение меня с кладбища в его поместье, заняла три дня. После похорон, состоявшихся днем на третьи сутки, Эндрюс извлек мое тело из могилы. Он восстановил свежий дерн на том же месте, где его оставил могильщик. Старый Саймс, поклявшийся хранить тайну, помог Эндрюсу выполнить эту малоприятную работу.
После этого я больше недели пролежал в постели. В результате непредвиденного действия лекарства все мое тело было полностью парализовано, и я с трудом мог поворачивать голову. Однако сознание мое было ясным, и уже через неделю я смог принимать пищу. Эндрюс объяснил, что мое тело постепенно восстановит свою прежнюю чувствительность, хотя из-за проказы этот процесс может быть длительным. Ежедневно справляясь о моем самочувствии, он интересовался буквально каждым новым моим ощущением.
Много дней прошло, прежде чем ко всем участкам моего тела вернулась чувствительность, а спустя еще какое-то время паралич оставил мои ослабевшие конечности, и у меня начали восстанавливаться нормальные физические реакции. Когда я лежал и смотрел на свое онемевшее тело, мне казалось, что оно находится под воздействием какого-то постоянно действующего обезболивающего средства. Я никак иначе не мог истолковать это чувство полного отчуждения, тем более что мои голова и шея давно уже были в порядке.
Эндрюс объяснил, что сначала он восстановил деятельность верхней части моего тела и не предвидел возможности паралича; впрочем, мое состояние, казалось, беспокоило его куда меньше, чем это было в самом начале. Когда в наших разговорах возникали паузы, я много раз замечал странный блеск в его глазах — блеск победного торжества, которое он никогда не высказывал вслух, хотя, как мне казалось, был рад тому, что я избежал объятий смерти.
Страница 2 из 6
