Во время путешествия на Филиппины рассказчик заражается проказой. Вернувшись на родину, он поручает себя заботам друга-хирурга, который клянется, что найдет способ его излечить.
Добавить в моё избранное
19 мин, 6 сек 15679
Понемногу к ставшему уже привычным чувству отчаяния от собственной беспомощности начал примешиваться новый, пока еще неясный страх. Эндрюс меж тем уверял, что вскоре я встану на ноги и буду чувствовать себя так, как большинству людей и не снилось. Однако его слова не подействовали на меня, а их истинный и страшный смысл я осознал лишь много дней спустя.
В течение этого долгого и тягостного периода времени в наших с Эндрюсом отношениях наметилось некоторое охлаждение. Он стал считать меня не другом, а скорее инструментом в своих умелых и беспощадных руках. Я обнаруживал в нем все новые неожиданные черты характера. Примеры подлости и жестокости, очевидные даже для бесчувственного Саймса, необычайно меня беспокоили. С подопытными животными в своей лаборатории он и вовсе не церемонился, проводя воистину садистские эксперименты по пересадке желез и мышц у живых морских свинок и кроликов. В своих странных опытах с отключением сознания он также использовал изобретенное им самим снотворное зелье. Но обо всем этом он мне очень мало рассказывал, хотя старый Саймс частенько делал случайные оговорки, проливавшие свет на некоторые из его экспериментов. Я не знал, посвящает ли Эндрюс в свои тайны пожилого слугу, но догадывался, что будучи нашим постоянным собеседником, он был о многом осведомлен.
Дни шли за днями, жизнь очень медленно, но все же возвращалось в мое тело. Появление новых симптомов выздоровления вызывало у Эндрюса прямо-таки фанатичный интерес. На первый взгляд его отношение ко мне было по-прежнему скорее холодно-аналитическим, чем сочувственным, но, измеряя мой пульс и сердцебиение, он выглядел непривычно взволнованным. Я случайно заметил, что во время осмотров его руки слегка дрожат. Это было абсолютно несвойственно такому опытному хирургу, но он, казалось, не обращал внимания на мои испытующие взгляды. Мне не разрешалось даже мельком осматривать свое тело, но как только осязание стало возвращаться ко мне, я почувствовал его тяжесть — оно показалось мне непривычно громоздким и неуклюжим.
Постепенно я вновь научился двигать руками, а когда паралич стал проходить, пришло новое и ужасное ощущение телесного отчуждения. Мои конечности с трудом выполняли команды разума, а движения были отрывистыми и неуверенными. Руки мои были настолько непослушными, что я должен был заново осваивать простейшие операции. Я считал, что все это было вызвано моей болезнью и развитием инфекции в организме. Не имея четкого представления о ранних симптомах болезни (у моего брата была более поздняя стадия), я оставался в неведении, так как Эндрюс избегал затрагивать эту тему. Однажды я спросил Эндрюса — тогда я уже не считал его другом, — можно ли мне подниматься и садиться в кровати. Поначалу он энергично возражал, но позже разрешил, предупредив меня о том, чтобы я обмотал подбородок одеялом во избежание переохлаждения. Это замечание показалось мне странным, учитывая достаточно высокую температуру воздуха в помещении. Дело в том, что наступала зима и комната хорошо отапливалась. Об изменении времени года я узнавал лишь по все более прохладным ночам да свинцово-серым тучам, время от времени появлявшимся за окном — на выцветших стенах моей комнаты не было календаря. Пока Саймс осторожно помогал мне сесть, Эндрюс внимательно наблюдал за мной из проема двери, ведущей в лабораторию. Когда я наконец сел, улыбка медленно расплылась по его злобному лицу и он отвернулся, чтобы исчезнуть в темноте своего святилища. В последнее время его отношение ко мне заметно изменилось в худшую сторону. Старый Саймс, обычно такой пунктуальный и последовательный, тоже стал часто опаздывать, иногда оставляя меня в одиночестве на несколько часов.
Сидячая поза еще больше усугубляла чувство отчуждения. Ноги и руки слушались меня крайне плохо; каждое движение требовало огромного усилия воли. Мои ужасно неповоротливые пальцы абсолютно не чувствовали прикосновения к чему-либо, и я считал, что мне суждено прожить остаток жизни в таком состоянии из-за моей страшной болезни.
На следующий вечер после моего частичного выздоровления у меня начались видения. Вскоре они стали преследовать меня не только по ночам, но и во время дневного сна. Со страшным криком я просыпался от ужасных кошмаров, о которых не решался даже вспоминать после пробуждения. Эти сны состояли главным образом из самой настоящей дьявольщины: ночные кладбища, ходячие мертвецы и призраки, возникающие из хаоса слепящего света и мрачных теней. Но больше всего я был встревожен ужасающей реальностью этих видений: казалось, что страшные виды залитых лунным светом могильных камней и бесконечных подземелий с ожившими трупами исходили откуда-то изнутри моего существа. Я не мог определить причину появления этих снов и к концу недели находился уже на грани помешательства, безуспешно стараясь избавиться от отвратительных мыслей, стремившихся проникнуть в мое сознание.
Постепенно у меня созрел план бегства из того ада, в который я был ввергнут отчасти по собственной воле.
В течение этого долгого и тягостного периода времени в наших с Эндрюсом отношениях наметилось некоторое охлаждение. Он стал считать меня не другом, а скорее инструментом в своих умелых и беспощадных руках. Я обнаруживал в нем все новые неожиданные черты характера. Примеры подлости и жестокости, очевидные даже для бесчувственного Саймса, необычайно меня беспокоили. С подопытными животными в своей лаборатории он и вовсе не церемонился, проводя воистину садистские эксперименты по пересадке желез и мышц у живых морских свинок и кроликов. В своих странных опытах с отключением сознания он также использовал изобретенное им самим снотворное зелье. Но обо всем этом он мне очень мало рассказывал, хотя старый Саймс частенько делал случайные оговорки, проливавшие свет на некоторые из его экспериментов. Я не знал, посвящает ли Эндрюс в свои тайны пожилого слугу, но догадывался, что будучи нашим постоянным собеседником, он был о многом осведомлен.
Дни шли за днями, жизнь очень медленно, но все же возвращалось в мое тело. Появление новых симптомов выздоровления вызывало у Эндрюса прямо-таки фанатичный интерес. На первый взгляд его отношение ко мне было по-прежнему скорее холодно-аналитическим, чем сочувственным, но, измеряя мой пульс и сердцебиение, он выглядел непривычно взволнованным. Я случайно заметил, что во время осмотров его руки слегка дрожат. Это было абсолютно несвойственно такому опытному хирургу, но он, казалось, не обращал внимания на мои испытующие взгляды. Мне не разрешалось даже мельком осматривать свое тело, но как только осязание стало возвращаться ко мне, я почувствовал его тяжесть — оно показалось мне непривычно громоздким и неуклюжим.
Постепенно я вновь научился двигать руками, а когда паралич стал проходить, пришло новое и ужасное ощущение телесного отчуждения. Мои конечности с трудом выполняли команды разума, а движения были отрывистыми и неуверенными. Руки мои были настолько непослушными, что я должен был заново осваивать простейшие операции. Я считал, что все это было вызвано моей болезнью и развитием инфекции в организме. Не имея четкого представления о ранних симптомах болезни (у моего брата была более поздняя стадия), я оставался в неведении, так как Эндрюс избегал затрагивать эту тему. Однажды я спросил Эндрюса — тогда я уже не считал его другом, — можно ли мне подниматься и садиться в кровати. Поначалу он энергично возражал, но позже разрешил, предупредив меня о том, чтобы я обмотал подбородок одеялом во избежание переохлаждения. Это замечание показалось мне странным, учитывая достаточно высокую температуру воздуха в помещении. Дело в том, что наступала зима и комната хорошо отапливалась. Об изменении времени года я узнавал лишь по все более прохладным ночам да свинцово-серым тучам, время от времени появлявшимся за окном — на выцветших стенах моей комнаты не было календаря. Пока Саймс осторожно помогал мне сесть, Эндрюс внимательно наблюдал за мной из проема двери, ведущей в лабораторию. Когда я наконец сел, улыбка медленно расплылась по его злобному лицу и он отвернулся, чтобы исчезнуть в темноте своего святилища. В последнее время его отношение ко мне заметно изменилось в худшую сторону. Старый Саймс, обычно такой пунктуальный и последовательный, тоже стал часто опаздывать, иногда оставляя меня в одиночестве на несколько часов.
Сидячая поза еще больше усугубляла чувство отчуждения. Ноги и руки слушались меня крайне плохо; каждое движение требовало огромного усилия воли. Мои ужасно неповоротливые пальцы абсолютно не чувствовали прикосновения к чему-либо, и я считал, что мне суждено прожить остаток жизни в таком состоянии из-за моей страшной болезни.
На следующий вечер после моего частичного выздоровления у меня начались видения. Вскоре они стали преследовать меня не только по ночам, но и во время дневного сна. Со страшным криком я просыпался от ужасных кошмаров, о которых не решался даже вспоминать после пробуждения. Эти сны состояли главным образом из самой настоящей дьявольщины: ночные кладбища, ходячие мертвецы и призраки, возникающие из хаоса слепящего света и мрачных теней. Но больше всего я был встревожен ужасающей реальностью этих видений: казалось, что страшные виды залитых лунным светом могильных камней и бесконечных подземелий с ожившими трупами исходили откуда-то изнутри моего существа. Я не мог определить причину появления этих снов и к концу недели находился уже на грани помешательства, безуспешно стараясь избавиться от отвратительных мыслей, стремившихся проникнуть в мое сознание.
Постепенно у меня созрел план бегства из того ада, в который я был ввергнут отчасти по собственной воле.
Страница 3 из 6
