Продолговатый ящик

Дело в том, что, смотря на мистрис Вайэт, я никак не мог не увидеть в ней существо положительно плоское. Хотя ее и нельзя было назвать уродом, я думаю, она была не слишком далека от этого. Одета она была, однако же, с большим вкусом — и для меня не было сомнения, что она пленила сердце моего друга более прочными чарами ума и души. Сказав всего несколько слов, она тотчас же прошла вместе с мистером Вайэтом в свою каюту.

Мое придирчивое любопытство снова загорелось во мне. Прислуги не было — это был пункт установленный. Я посмотрел, нет ли лишнего багажа. Через некоторое время на набережную приехала повозка с продолговатым ящиком из соснового дерева, и, казалось, этого ящика только и ждали. Немедленно по его прибытии мы подняли паруса, и через некоторое время, благополучно пройдя мелководье, направили наш путь в море.

Упомянутый ящик был, как я сказал, продолговатый. В нем было футов шесть в длину, и фута два с половиной в ширину; я осмотрел его внимательно, и постарался заметить все в точности. Форма его была особенная; и, едва его увидев, я тотчас же уверовал в справедливость моей догадки. Как вы помните, я пришел к заключению, что лишний багаж моего друга заключался в картинах или, по крайней мере, в картине; ибо я знал, что в течение нескольких недель он вел переговоры с Николино; форма же ящика была такова, что наверно в нем должно было быть ничто иное, как копия с «Тайной Вечери» Леонардо; а копия именно с этой«Тайной Вечери», сделанная Рубини-младшим, во Флоренции, как я знал, некоторое время находилась в руках Николино. Таким образом, этот пункт я считал достаточно установленным. Я задыхался от смеха, при мысли о моей проницательности. Это был, сколько мне известно, первый случай, что Вайэт держал от меня втайне что-нибудь из своих художнических секретов. И в этом случае, очевидно, он намеревался надуть меня самым решительным образом, и контрабандой провезти прекрасную картину в Нью-Йорк под самым моим носом, в надежде, что я ровно ничего об этом не узнаю. Я решил потешиться над ним хорошенько — и теперь, и после.

Одно обстоятельство все-таки причиняло мне немалое беспокойство. Ящик не был поставлен в лишнюю каюту. Он был положен в каюту Вайэта, и там оставался, занимая почти все пространство пола, что?, конечно, должно было причинять большое неудобство и художнику и его жене;— в особенности ввиду того, что деготь или краска, которой была сделана надпись на нем, размашистыми крупными буквами, издавала резкий, неприятный и, как мне представлялось, совсем особенно противный запах. На крышке были написаны слова — «Мистрис Аделаиде Кёртис, Альбани, Нью-Йорк. От Корнелиуса Вайэта. Верх. Осторожно».

Я знал, что мистрис Аделаида Кёртис, жившая на Альбани, была матерью жены художника; но тогда я посмотрел на весь этот адрес, как на мистификацию, специально предназначенную для меня. Я решил, конечно, что ящик, вместе с содержимым, отправится не севернее, чем в мастерскую моего друга-мизантропа, в Chambers-Street, в Нью-Йорке.

Первые три-четыре дня погода была хорошая, хотя попутный ветер притих. Он изменился в направлении к северу тотчас же после того, как мы потеряли берег из виду. Пассажиры, естественно, были возбуждены и склонны к разговорам. Я должен, однако, исключить из этого числа Вайэта и его сестер, которые держались чопорно и — я не мог этого не найти — невежливо по отношению к остальному обществу. Поведение Вайэта меня не удивляло. Он был мрачен, свыше даже обыкновенного — он был угрюм — но относительно его я был подготовлен ко всяким эксцентричностям. Сестер я, однако, не мог извинить. Они уходили в свои каюты в течении большей части переезда и, несмотря на мои неоднократные понуждения, решительно отказывались заводить знакомство с кем бы то ни было из пассажиров.

Сама мистрис Вайэт была гораздо более приятна, т. е. я хочу сказать, она была болтлива, а быть болтливой — это серьезная рекомендация на море. Она необыкновенно коротко сошлась с большинством из дам, и, к моему глубокому удивлению, выказала недвусмысленную наклонность кокетничать с мужчинами. Нас всех она очень забавляла. Я говорю «забавляла» — и вряд ли сумею объясниться точнее. Дело в том, что, как я скоро увидал, публика не столько смеялась с мистрис Вайэт, сколько смеялась над ней. Мужчины говорили о ней мало, но дамы весьма скоро произнесли свой приговор, сказав, что она «очень доброе существо, ничего из себя не представляет по внешности, совершенно невоспитанна, и решительно вульгарна». Весьма было удивительно, как это Вайэт мог закабалиться в такое супружество. Общим мнением была мысль о деньгах — но я знал, что такого объяснения быть не может; Вайэт говорил мне, что у нее не было ни одного доллара и никаких надежд на получение денег впоследствии. «Он женился, — сказал он, — по любви, только по любви; и его возлюбленная была более чем достойна его любви». Когда я думал об этих словах моего друга, сознаюсь, я приходил в неописуемое замешательство.