Продолговатый ящик

Уж не утратил ли он, на самом деле, обладание своими чувствами? Что иное я мог подумать? Он, такой утонченный, такой умный, такой требовательный, с таким изысканным пониманием всего, что составляет недостаток, и с таким острым восприятием красоты! Правда, эта дама, по-видимому, была необычайно пленена им — в особенности в его отсутствие — когда она положительно была смешна частым повторением того, что? сказал ее «возлюбленный супруг, мистер Вайэт». Слово «супруг», по-видимому, всегда — пользуясь одним из ее собственных деликатных выражений — было «на кончике ее языка». Между тем, все пассажиры заметили, что он самым решительным образом избегал ее, и большей частью запирался один в своей каюте, где он, можно сказать, и проживал, предоставляя своей супруге полную свободу забавляться, как ей вздумается, в обществе, находившемся в главной каюте.

Из того, что я видел и слышал, я заключил, что художник, по необъяснимому капризу судьбы, а может быть повинуясь какой-нибудь вспышке, полной энтузиазма, причудливой страсти, был вовлечен в союз с женщиной, которая была безусловно ниже его, и что, как естественный результат, последовало быстрое и полное отвращение. Я жалел его искреннейшим образом, но это не могло меня заставить совершенно простить ему несообщительность относительно «Тайной Вечери». В этом я решил отомстить за себя.

Однажды он вышел на палубу, и, взяв его по обыкновению под руку, я стал ходить с ним взад и вперед. Однако же его угрюмость (которую при данных обстоятельствах я считал вполне натуральной), по-видимому, нисколько не уменьшалась. Он говорил мало, с видимым усилием, и был мрачен. Я рискнул раза два пошутить, и он сделал болезненную попытку улыбнуться. Бедняк! — при мысли о его жене я удивлялся, что у него еще хватало мужества хотя бы надевать маску веселости. Наконец, я решился наметить прямо в цель. Я начал с целого ряда скрытых недомолвок и намеков по поводу продолговатого ящика — как раз таким образом, чтобы дать ему понять, что я не вполне был слепой мишенью или жертвой маленького каприза его шутливой мистификации. Первым моим намерением было открыть батарею, находившуюся в засаде. Я сказал что-то об «особенной форме этого ящика»; и, произнося эти слова, я многозначительно улыбнулся, подмигнул, и слегка коснулся его поясницы своим указательным пальцем.

То, как Вайэт принял эту невинную шутку, убедило меня сразу, что он помешан. Сперва он так уставился на меня, как будто он находил совершенно невозможным постичь остроумие моего замечания, но по мере того как эта острота, по-видимому, медленно проникала в его мозг, его глаза, в точном соответствии с этим, стали выкатываться из орбит. Потом, он весь залился краской — потом, сделался до отвратительности бледен — потом, как бы в высшей степени распотешенный моими намеками, он начал громко хохотать, и судорожный смех его, к моему изумлению, постепенно возрастал в силе в течении десяти минут или более. Наконец, плашмя, он тяжко рухнулся на палубу. Когда я подбежал, чтобы поднять его, по всей видимости, он был мертв.

Я позвал на помощь, и с большими затруднениями мы привели его в чувство. Некоторое время он что-то бессвязно говорил. Потом мы пустили ему кровь и уложили его в постель. На следующее утро он совершенно поправился, насколько дело шло о его чисто физическом здоровье. О состоянии его ума я, конечно, не говорю ничего. Во все остальное время переезда я избегал его, по совету капитана, который, по-видимому, думал то же, что и я, относительно его помешательства, но предупредил меня, чтобы я не говорил ничего об этом никому из пассажиров.

Непосредственно вслед за припадком Вайэта случилось нечто еще более усилившее, и без того уже значительно возбужденное во мне, любопытство. Между прочим, вот что: я был очень нервно настроен — пил слишком много крепкого зеленого чаю, и плохо спал — в точности говоря, в течение двух ночей я не спал вовсе. Теперь: моя каюта выходила в главную каюту, иначе столовую, как и вообще все каюты одиноких пассажиров. Три отделения, принадлежавшие Вайэту, были в задней каюте, отделявшейся от главной легкою выдвижною дверью, которая не запиралась даже и на ночь. Ввиду того, что мы почти все время пользовались попутным ветром, и довольно сильным, корабль очень накренялся в подветренную сторону; и каждый раз, когда правая сторона корабля была на подветренной стороне, выдвижная дверь между каютами, соскользнув, открывалась, и так оставалась, ибо никто не хотел брать на себя труда закрыть ее. Моя койка была расположена таким образом, что, когда дверь в моей собственной каюте была открыта, равно как и упомянутая выдвижная дверь (по причине жары дверь у меня была открыта всегда), я мог совершенно явственно видеть в задней каюте все, и именно в той ее части, где помещались каюты мистера Вайэта. Прекрасно. Две ночи (не подряд), когда я не спал, каждый раз часов около одиннадцати, я совершенно ясно видел, как мистрис Вайэт осторожно выходила из каюты мистера Вайэта и входила в лишнее отделение, где и оставалась до рассвета.