Молодой человек взял каюту на превосходном пакетботе «Индепенденс», намереваясь добраться до Нью-Йорка. Он узнает, что его спутником на судне будет мистер Корнелиус Вайэт, молодой художник, к которому он питает чувство живейшей дружбы. В качестве багажа у Уайета есть большой продолговатый ящик, с которым связана какая-то тайна…
Добавить в моё избранное
19 мин, 46 сек 3493
С рассветом муж призывал ее, и она возвращалась. Не было сомнения, что в действительности они разошлись. У них были отдельные помещения — конечно, в виду ожидавшего их, более продолжительного разрыва; так вот в чем, думал я, в конце концов, кроется тайна лишней каюты.
Было, кроме того, еще одно обстоятельство, весьма меня интересовавшее. В течение этих двух бессонных ночей, каждый раз тотчас после исчезновения мистрис Вайэт в лишней каюте, внимание мое привлекалось какими-то особенными, осторожными, заглушенными звуками, раздававшимися в каюте ее мужа. Затаив дыхание, я в течение некоторого времени прислушивался к ним и, наконец, вполне уразумел их смысл. Звуки эти происходили от того, что художник открывал продолговатый ящик с помощью долота и молотка, причем последний был, очевидно, для смягчения звука, обернут в что-то мягкое, в шерсть или в вату.
Таким образом, чудилось мне, я мог различить точный момент, когда он совершенно высвобождал крышку — момент, когда он отодвигал ее и клал на нижнюю койку в своей каюте; об этом последнем, например, я узнавал по некоторым легким стукам, которые производила крышка, наталкиваясь на деревянные края койки, в то время как он старался тихонько положить ее, ибо на полу для нее не было места в каюте. После этого наступала мертвая тишина, и ни в первом, ни во втором случае, вплоть до рассвета, я не слыхал ничего; разве, быть может, я могу упомянуть только о тихом рыдающем или ропщущем звуке, таком подавленном, что его было почти не слышно, если на самом деле он не был скорее создан моим собственным воображением. Я говорю, что это походило на рыдание или тяжелый вздох, но, конечно, здесь не могло быть ни того, ни другого. Я думаю скорее, что это звенело в моих собственных ушах. Следуя своему обыкновению, мистер Вайэт, без сомнения, просто-напросто давал полный простор одному из своих увлечений — предавался одному из своих припадков художнического энтузиазма. Он открывал продолговатый ящик, чтобы усладить зрение скрывавшимся в нем художественным сокровищем. В этом не было, однако, ничего, что могло бы заставить его рыдать. Я повторяю поэтому, что это просто была причуда моей собственной фантазии, расстроенной зеленым чаем добрейшего капитана Харди. Как раз перед зарей, в каждую из двух упомянутых ночей, я совершенно явственно слышал, как мистер Вайэт снова клал крышку на продолговатый ящик, и забивал гвозди на их старых местах, молотком, закутанным во что-то мягкое. Сделав это, он выходил из своей каюты, совершенно одетый, и вызывал мистрис Вайэт из ее отделения.
Мы были в море уже семь дней, и только что миновали Мыс Гаттерас, как с юго-запада налетела тяжелая буря. До известной степени мы были, однако, к ней подготовлены, ибо погода в течение некоторого времени предостерегала нас своими угрозами. Все на корабле, сверху донизу, было приведено в порядок; и так как ветер упорно свежел, мы легли в дрейф, оставив только контр-бизань и фор-марс, причем они оба были зарифлены.
При таком распорядке мы плыли довольно благополучно в течение сорока восьми часов — корабль оказался во многих отношениях превосходным судно?м, и не зачерпывал воды в сколько-нибудь значительных размерах. По истечении двух суток, однако же, буря, свежея, превратилась в ураган, наш задний парус был разорван в клочья, и мы настолько погрузились в разъятые хляби, что несколько раз подряд зачерпнули огромное количество воды. Благодаря этому обстоятельству, мы потеряли трех человек, упавших за борт, вместе с камбузом, и почти всю левую сторону корабельных укреплений. Едва мы успели опомниться, как фор-марс разлетелся в куски; мы подняли штаг-парус, и с его помощью довольно хорошо держались несколько часов, причем ход корабля был гораздо правильнее, чем прежде.
Но буря все еще не утихала, и не было никаких признаков того, что она уляжется. Снасти были дурно прилажены и сильно натянуты; на третий день бури, около пяти часов пополудни, бизань-мачта, сильно накренившись к наветренной стороне, рухнула на борт. Целый час, или даже больше того, при чудовищной качке, мы тщетно пытались освободиться от нее, и, прежде чем нам это удалось, с задней части корабля пришел плотник и сообщил, что в трюме на четыре фута воды. В довершение к нашей дилемме, оказалось, что насосы засорены и почти не действуют.
Смятение и отчаяние овладели всеми — мы сделали, однако, попытки облегчить корабль, бросив за борт возможно большее количество груза, и срезав две оставшиеся мачты. В конце концов, это нам удалось, но мы по-прежнему ничего не могли сделать с насосами; а течь тем временем быстро усиливалась.
На закате буря значительно уменьшилась в силе, и так как море вместе с тем притихло, мы еще продолжали питать слабую надежду спастись в шлюпках. В восемь часов пополудни облака разорвались, по направлению к наветренной стороне, и на наше счастье предстал полный месяц — добрый знак, посланный нам судьбой, и удивительным образом ожививший наш изнемогавший дух.
Было, кроме того, еще одно обстоятельство, весьма меня интересовавшее. В течение этих двух бессонных ночей, каждый раз тотчас после исчезновения мистрис Вайэт в лишней каюте, внимание мое привлекалось какими-то особенными, осторожными, заглушенными звуками, раздававшимися в каюте ее мужа. Затаив дыхание, я в течение некоторого времени прислушивался к ним и, наконец, вполне уразумел их смысл. Звуки эти происходили от того, что художник открывал продолговатый ящик с помощью долота и молотка, причем последний был, очевидно, для смягчения звука, обернут в что-то мягкое, в шерсть или в вату.
Таким образом, чудилось мне, я мог различить точный момент, когда он совершенно высвобождал крышку — момент, когда он отодвигал ее и клал на нижнюю койку в своей каюте; об этом последнем, например, я узнавал по некоторым легким стукам, которые производила крышка, наталкиваясь на деревянные края койки, в то время как он старался тихонько положить ее, ибо на полу для нее не было места в каюте. После этого наступала мертвая тишина, и ни в первом, ни во втором случае, вплоть до рассвета, я не слыхал ничего; разве, быть может, я могу упомянуть только о тихом рыдающем или ропщущем звуке, таком подавленном, что его было почти не слышно, если на самом деле он не был скорее создан моим собственным воображением. Я говорю, что это походило на рыдание или тяжелый вздох, но, конечно, здесь не могло быть ни того, ни другого. Я думаю скорее, что это звенело в моих собственных ушах. Следуя своему обыкновению, мистер Вайэт, без сомнения, просто-напросто давал полный простор одному из своих увлечений — предавался одному из своих припадков художнического энтузиазма. Он открывал продолговатый ящик, чтобы усладить зрение скрывавшимся в нем художественным сокровищем. В этом не было, однако, ничего, что могло бы заставить его рыдать. Я повторяю поэтому, что это просто была причуда моей собственной фантазии, расстроенной зеленым чаем добрейшего капитана Харди. Как раз перед зарей, в каждую из двух упомянутых ночей, я совершенно явственно слышал, как мистер Вайэт снова клал крышку на продолговатый ящик, и забивал гвозди на их старых местах, молотком, закутанным во что-то мягкое. Сделав это, он выходил из своей каюты, совершенно одетый, и вызывал мистрис Вайэт из ее отделения.
Мы были в море уже семь дней, и только что миновали Мыс Гаттерас, как с юго-запада налетела тяжелая буря. До известной степени мы были, однако, к ней подготовлены, ибо погода в течение некоторого времени предостерегала нас своими угрозами. Все на корабле, сверху донизу, было приведено в порядок; и так как ветер упорно свежел, мы легли в дрейф, оставив только контр-бизань и фор-марс, причем они оба были зарифлены.
При таком распорядке мы плыли довольно благополучно в течение сорока восьми часов — корабль оказался во многих отношениях превосходным судно?м, и не зачерпывал воды в сколько-нибудь значительных размерах. По истечении двух суток, однако же, буря, свежея, превратилась в ураган, наш задний парус был разорван в клочья, и мы настолько погрузились в разъятые хляби, что несколько раз подряд зачерпнули огромное количество воды. Благодаря этому обстоятельству, мы потеряли трех человек, упавших за борт, вместе с камбузом, и почти всю левую сторону корабельных укреплений. Едва мы успели опомниться, как фор-марс разлетелся в куски; мы подняли штаг-парус, и с его помощью довольно хорошо держались несколько часов, причем ход корабля был гораздо правильнее, чем прежде.
Но буря все еще не утихала, и не было никаких признаков того, что она уляжется. Снасти были дурно прилажены и сильно натянуты; на третий день бури, около пяти часов пополудни, бизань-мачта, сильно накренившись к наветренной стороне, рухнула на борт. Целый час, или даже больше того, при чудовищной качке, мы тщетно пытались освободиться от нее, и, прежде чем нам это удалось, с задней части корабля пришел плотник и сообщил, что в трюме на четыре фута воды. В довершение к нашей дилемме, оказалось, что насосы засорены и почти не действуют.
Смятение и отчаяние овладели всеми — мы сделали, однако, попытки облегчить корабль, бросив за борт возможно большее количество груза, и срезав две оставшиеся мачты. В конце концов, это нам удалось, но мы по-прежнему ничего не могли сделать с насосами; а течь тем временем быстро усиливалась.
На закате буря значительно уменьшилась в силе, и так как море вместе с тем притихло, мы еще продолжали питать слабую надежду спастись в шлюпках. В восемь часов пополудни облака разорвались, по направлению к наветренной стороне, и на наше счастье предстал полный месяц — добрый знак, посланный нам судьбой, и удивительным образом ожививший наш изнемогавший дух.
Страница 4 из 6
