Гипнотизер-исследователь желает выяснить подвержен ли человек в состоянии агонии действию гипноза и в какой степени и как долго можно задержать гипнозом наступление смерти. Он подвергает месмерическому воздействию своего приятеля Эрнеста Вальдемара, умирающего от чахотки.
Добавить в моё избранное
15 мин, 12 сек 6556
Он говорил отчетливо, принимал без посторонней помощи разные лекарства, и когда я вошел в комнату, был занят занесением каких-то заметок в памятную книжку. Он весь был обложен подушками. Около больного находились доктора Д. и Ф.
Поздоровавшись с Вальдемаром, я отвел этих джентльменов в сторону и получил от них точный отчет о состоянии больного. Левое легкое уже восемнадцать месяцев было в состоянии полуокостенелом или хрящеватом, и, конечно, было совершенно негодно для каких-либо жизненных целей. Правое, в своей верхней части, также местами, если не всецело, окостенело, в то время как нижняя часть представляла из себя массу гнойных бугорков, которые переходили один в другой. Существовало несколько глубоких прободений, и в одном месте наступило прочное приращение к ребрам. Эти явления в правой лопасти были сравнительно недавнего происхождения. Процесс окостенения развивался с необыкновенной быстротой; еще месяц тому назад не было ни одного симптома, а приращение было замечено только в течение трех последних дней. Независимо от чахотки, доктора подозревали аневризм аорты, но касательно данного обстоятельства симптомы окостенения делали невозможным какой-либо точный диагноз. Оба врача полагали, что мистер Вальдемар должен умереть около полуночи на следующий день (воскресенье). Тогда была суббота, семь часов пополудни.
Отходя от постели больного для беседы со мной, доктора Д. и Ф. простились с ним окончательно. Они больше уже не имели намерения возвращаться; но по моей просьбе согласились взглянуть на пациента около десяти часов в следующую ночь.
Когда они ушли, я стал свободно говорить с мистером Вальдемаром относительно приближающейся смерти и, с большей подробностью, о предположенном опыте. Он по-прежнему высказал полное согласие и даже выразил настойчивое желание, торопя меня начать опыт тотчас же. В комнате было двое слуг-сиделок, мужчина и женщина, но я не решался предпринимать такую важную задачу без других более надежных свидетелей, имея в виду возможность какого-нибудь внезапного осложнения. Я отложил поэтому опыт до восьми часов следующей ночи, когда приход студента-медика, с которым я был немного знаком (мистер Теодор Л-ль), должен был освободить меня от дальнейших затруднений. Сперва я намеревался подождать врачей; но я должен был начать немедленно, во-первых, благодаря настойчивым просьбам мистера Вальдемара, во-вторых — благодаря и моему собственному убеждению, что нельзя было терять ни минуты, так как он, очевидно, быстро угасал.
Мистер Л-ль был настолько добр, что согласился исполнять мое желание заносить заметки обо всем, что должно было происходить: именно из его заметок я теперь и составляю, главным образом, данный рассказ, предлагая их в более сжатом виде, местами же, переписывая дословно.
Было приблизительно без пяти минут восемь, когда, взяв пациента за руку, я попросил его подтвердить мистеру Л-лю возможно отчетливее, что он (мистер Вальдемар), находясь в данных обстоятельствах, имеет собственное желание подвергнуться с моей стороны месмерическому опыту.
Он отвечал слабым, но совершенно внятным голосом:
— Да, я хочу подвергнуться месмерическому опыту, — и тотчас же прибавил, — я боюсь только, что вы слишком долго медлили.
В то время как он говорил, я начал пассы, в действии которых на него я уже имел случай убедиться. Первое же косвенное движение моей руки, прошедшее вдоль его лба, оказало видимое влияние. Но хотя я напрягал все силы, я не мог получить никакого другого видимого эффекта до начала одиннадцатого, когда согласно уговору пришли доктора Д. и Ф. В немногих словах я объяснил им мои намерения, и так как они не делали никаких возражений, говоря, что пациент уже находится в предсмертной агонии, я продолжал без колебаний — переменив, однако, боковые пассы на продольные и устремляя мой взгляд всецело на правый глаз умирающего.
В это время его пульс был совсем неощутим, а дыхание сопровождалось хрипом, и перерывался паузами в полминуты.
В таком положении он находился почти без всяких изменений в течение четверти часа. По истечении этого промежутка времени из груди его вырвался вздох, правда естественный, но чрезвычайно глубокий, и хрип прекратился — точнее говоря, хрип не был более слышен; паузы не уменьшались. Конечности были холодны как лед.
Без пяти минут одиннадцать я заметил несомненные признаки месмерического воздействия. Вращение остекленевшего глаза сменилось выражением того мучительного взгляда внутрь, который бывает только при усыпленном бодрствовании и ошибиться в котором совершенно невозможно. Несколькими быстрыми боковыми пассами я заставил веки задрожать, как будто они испытывали предчувствие сна, несколькими новыми пассами я заставил их совершенно закрыться. Однако я этим не удовольствовался, а с силой продолжал свои манипуляции при самом полном напряжении воли, пока наконец мне не удалось заставить все члены спящего совершенно окоченеть, предварительно придав им, по-видимому, удобное положение.
Поздоровавшись с Вальдемаром, я отвел этих джентльменов в сторону и получил от них точный отчет о состоянии больного. Левое легкое уже восемнадцать месяцев было в состоянии полуокостенелом или хрящеватом, и, конечно, было совершенно негодно для каких-либо жизненных целей. Правое, в своей верхней части, также местами, если не всецело, окостенело, в то время как нижняя часть представляла из себя массу гнойных бугорков, которые переходили один в другой. Существовало несколько глубоких прободений, и в одном месте наступило прочное приращение к ребрам. Эти явления в правой лопасти были сравнительно недавнего происхождения. Процесс окостенения развивался с необыкновенной быстротой; еще месяц тому назад не было ни одного симптома, а приращение было замечено только в течение трех последних дней. Независимо от чахотки, доктора подозревали аневризм аорты, но касательно данного обстоятельства симптомы окостенения делали невозможным какой-либо точный диагноз. Оба врача полагали, что мистер Вальдемар должен умереть около полуночи на следующий день (воскресенье). Тогда была суббота, семь часов пополудни.
Отходя от постели больного для беседы со мной, доктора Д. и Ф. простились с ним окончательно. Они больше уже не имели намерения возвращаться; но по моей просьбе согласились взглянуть на пациента около десяти часов в следующую ночь.
Когда они ушли, я стал свободно говорить с мистером Вальдемаром относительно приближающейся смерти и, с большей подробностью, о предположенном опыте. Он по-прежнему высказал полное согласие и даже выразил настойчивое желание, торопя меня начать опыт тотчас же. В комнате было двое слуг-сиделок, мужчина и женщина, но я не решался предпринимать такую важную задачу без других более надежных свидетелей, имея в виду возможность какого-нибудь внезапного осложнения. Я отложил поэтому опыт до восьми часов следующей ночи, когда приход студента-медика, с которым я был немного знаком (мистер Теодор Л-ль), должен был освободить меня от дальнейших затруднений. Сперва я намеревался подождать врачей; но я должен был начать немедленно, во-первых, благодаря настойчивым просьбам мистера Вальдемара, во-вторых — благодаря и моему собственному убеждению, что нельзя было терять ни минуты, так как он, очевидно, быстро угасал.
Мистер Л-ль был настолько добр, что согласился исполнять мое желание заносить заметки обо всем, что должно было происходить: именно из его заметок я теперь и составляю, главным образом, данный рассказ, предлагая их в более сжатом виде, местами же, переписывая дословно.
Было приблизительно без пяти минут восемь, когда, взяв пациента за руку, я попросил его подтвердить мистеру Л-лю возможно отчетливее, что он (мистер Вальдемар), находясь в данных обстоятельствах, имеет собственное желание подвергнуться с моей стороны месмерическому опыту.
Он отвечал слабым, но совершенно внятным голосом:
— Да, я хочу подвергнуться месмерическому опыту, — и тотчас же прибавил, — я боюсь только, что вы слишком долго медлили.
В то время как он говорил, я начал пассы, в действии которых на него я уже имел случай убедиться. Первое же косвенное движение моей руки, прошедшее вдоль его лба, оказало видимое влияние. Но хотя я напрягал все силы, я не мог получить никакого другого видимого эффекта до начала одиннадцатого, когда согласно уговору пришли доктора Д. и Ф. В немногих словах я объяснил им мои намерения, и так как они не делали никаких возражений, говоря, что пациент уже находится в предсмертной агонии, я продолжал без колебаний — переменив, однако, боковые пассы на продольные и устремляя мой взгляд всецело на правый глаз умирающего.
В это время его пульс был совсем неощутим, а дыхание сопровождалось хрипом, и перерывался паузами в полминуты.
В таком положении он находился почти без всяких изменений в течение четверти часа. По истечении этого промежутка времени из груди его вырвался вздох, правда естественный, но чрезвычайно глубокий, и хрип прекратился — точнее говоря, хрип не был более слышен; паузы не уменьшались. Конечности были холодны как лед.
Без пяти минут одиннадцать я заметил несомненные признаки месмерического воздействия. Вращение остекленевшего глаза сменилось выражением того мучительного взгляда внутрь, который бывает только при усыпленном бодрствовании и ошибиться в котором совершенно невозможно. Несколькими быстрыми боковыми пассами я заставил веки задрожать, как будто они испытывали предчувствие сна, несколькими новыми пассами я заставил их совершенно закрыться. Однако я этим не удовольствовался, а с силой продолжал свои манипуляции при самом полном напряжении воли, пока наконец мне не удалось заставить все члены спящего совершенно окоченеть, предварительно придав им, по-видимому, удобное положение.
Страница 2 из 5
