Гипнотизер-исследователь желает выяснить подвержен ли человек в состоянии агонии действию гипноза и в какой степени и как долго можно задержать гипнозом наступление смерти. Он подвергает месмерическому воздействию своего приятеля Эрнеста Вальдемара, умирающего от чахотки.
Добавить в моё избранное
15 мин, 12 сек 6557
Ноги были вытянуты во всю длину; руки были в таком же положении и лежали на постели в некотором расстоянии от поясницы. Голова была чуть-чуть приподнята.
Когда я окончил все это, была уже полночь, и я обратился к присутствующим джентльменам с покорнейшей просьбой исследовать состояние мистера Вальдемара. После нескольких опытов они подтвердили, что он находится в необыкновенно ярко выраженном состоянии месмерического транса. Любопытство обоих врачей было возбуждено до крайности. Доктор Д. тотчас же решил остаться около пациента на всю ночь, а доктор Ф. простился, сказав, что вернется на рассвете. Мистер Л-ль, сиделка и больничный служитель остались.
Мы не тревожили мистера Вальдемара до трех часов пополуночи; тут я к нему приблизился и увидал, что он находится совершенно в том же самом состоянии, как прежде, когда доктор Ф. уходил, т. е. он соблюдал ту же самую позу; пульс был неощутим; дыхание было слабо (его едва можно было заметить, и то только приложив зеркало к губам); глаза были закрыты естественным образом, все члены были тверды и холодны, как мрамор. И, однако же, общий вид отнюдь не указывал на смерть.
Приблизившись к мистеру Вальдемару, я сделал некоторое усилие подвергнуть его правую руку месмерическому влиянию таким образом, чтобы она следовала за моей, причем я делал легкие пассы над его телом. При таких опытах с ним я никогда раньше не приходил к успешным результатам и, конечно, не помышлял о них теперь, но, к моему изумлению, его правая рука с большой готовностью, хотя и слабо, последовала за каждым движением, которое я предназначал ей своей рукой. Я рискнул обратиться к нему с несколькими словами.
— Мистер Вальдемар, — сказал я, — вы спите?
Ответа не последовало, но я заметил трепет вокруг его губ,
и решился повторить вопрос еще и еще раз. При третьем повторении вопроса все его тело слегка затрепетало, веки раскрылись сами собою настолько, что обнажили белую линию глазного яблока, губы лениво зашевелились, и из них, едва слышным шепотом, проскользнули слова:
— Да, теперь сплю. Не будите меня! Дайте мне так умереть!
Я пощупал его руки и ноги; они были тверды по-прежнему. Правая рука, как раньше, повиновалась мне, следуя направлению моей руки. Я опять спросил усыпленного:
— Вы все еще чувствуете боль в груди, мистер Вальдемар?
Ответ последовал теперь тотчас же, но он был, еще менее внятен, чем прежде:
— Боли нет — я умираю.
Я не счел удобным беспокоить его тогда еще, и ничего не было ни сказано, ни сделано до прибытия доктора Ф., который пришел незадолго до рассвета и выразил безграничное удивление по поводу того, что пациент жив. Пощупав пульс и приложив зеркало в его губам, он попросил меня опять обратиться с вопросом к усыпленному. Я спросил:
— Мистер Вальдемар, вы еще спите?
Опять прошло несколько минут, прежде чем последовал ответ; и во время этой паузы умирающий, казалось, собирал все свои силы, чтобы заговорить. Когда я в четвертый раз повторил свой вопрос, он проговорил очень слабым, почти неслышным голосом:
— Да, еще сплю — умираю.
В это время врачи высказали мнение или, скорее, желание, чтобы мистера Вальдемара больше не тревожили в его теперешнем, по-видимому, спокойном состоянии, и чтобы таким образом он без помехи умер; все высказали убеждение, что смерть должна последовать через несколько минут. Я, однако, решился заговорить с ним еще раз и повторил предыдущий вопрос.
Пока я говорил, в лице спящего произошла решительная перемена. Глаза медленно открылись, зрачки закатились; кожа приняла трупную окраску, походя не столько на пергамент, сколько на белую бумагу: и круглые чахоточные пятна, до сих пор ярко видневшиеся в середине обеих щек, мгновенно погасли. Я употребляю именно это выражение, потому что внезапность их исчезновения напомнила мне потухающую свечу, когда на нее быстро дунешь. В то же самое время верхняя губа искривилась, и обнажились зубы, которые до тех пор были совершенно закрыты, между тем как нижняя челюсть, издав явственный звук, отвалилась на некоторое расстояние, и таким образом в полости широко открытого рта перед нами обрисовался вспухлый и почерневший язык. Я думаю, что все свидетели этой сцены были отлично знакомы с ужасами смерти, но вид мистера Вальдемара в это мгновение был так непостижимо мерзостен, что все невольно отшатнулись от постели.
Чувствую, что я достиг теперь критического пункта в своем повествовании: каждый из читателей будет возмущен, решительно никто мне не поверит. Однако мой долг требует, чтобы я продолжал без всяких оговорок.
Ни малейшего признака жизни нельзя было больше усмотреть, и заключив, что мистер Вальдемар умер, мы решили предоставить его попечению прислуги, как вдруг мы заметили, что его язык охвачен сильной вибрацией. Это продолжалось, быть может, в течение минуты; затем из недвижных и вытянутых челюстей раздался голос — такой голос, что было бы сумасшествием пытаться описать его.
Когда я окончил все это, была уже полночь, и я обратился к присутствующим джентльменам с покорнейшей просьбой исследовать состояние мистера Вальдемара. После нескольких опытов они подтвердили, что он находится в необыкновенно ярко выраженном состоянии месмерического транса. Любопытство обоих врачей было возбуждено до крайности. Доктор Д. тотчас же решил остаться около пациента на всю ночь, а доктор Ф. простился, сказав, что вернется на рассвете. Мистер Л-ль, сиделка и больничный служитель остались.
Мы не тревожили мистера Вальдемара до трех часов пополуночи; тут я к нему приблизился и увидал, что он находится совершенно в том же самом состоянии, как прежде, когда доктор Ф. уходил, т. е. он соблюдал ту же самую позу; пульс был неощутим; дыхание было слабо (его едва можно было заметить, и то только приложив зеркало к губам); глаза были закрыты естественным образом, все члены были тверды и холодны, как мрамор. И, однако же, общий вид отнюдь не указывал на смерть.
Приблизившись к мистеру Вальдемару, я сделал некоторое усилие подвергнуть его правую руку месмерическому влиянию таким образом, чтобы она следовала за моей, причем я делал легкие пассы над его телом. При таких опытах с ним я никогда раньше не приходил к успешным результатам и, конечно, не помышлял о них теперь, но, к моему изумлению, его правая рука с большой готовностью, хотя и слабо, последовала за каждым движением, которое я предназначал ей своей рукой. Я рискнул обратиться к нему с несколькими словами.
— Мистер Вальдемар, — сказал я, — вы спите?
Ответа не последовало, но я заметил трепет вокруг его губ,
и решился повторить вопрос еще и еще раз. При третьем повторении вопроса все его тело слегка затрепетало, веки раскрылись сами собою настолько, что обнажили белую линию глазного яблока, губы лениво зашевелились, и из них, едва слышным шепотом, проскользнули слова:
— Да, теперь сплю. Не будите меня! Дайте мне так умереть!
Я пощупал его руки и ноги; они были тверды по-прежнему. Правая рука, как раньше, повиновалась мне, следуя направлению моей руки. Я опять спросил усыпленного:
— Вы все еще чувствуете боль в груди, мистер Вальдемар?
Ответ последовал теперь тотчас же, но он был, еще менее внятен, чем прежде:
— Боли нет — я умираю.
Я не счел удобным беспокоить его тогда еще, и ничего не было ни сказано, ни сделано до прибытия доктора Ф., который пришел незадолго до рассвета и выразил безграничное удивление по поводу того, что пациент жив. Пощупав пульс и приложив зеркало в его губам, он попросил меня опять обратиться с вопросом к усыпленному. Я спросил:
— Мистер Вальдемар, вы еще спите?
Опять прошло несколько минут, прежде чем последовал ответ; и во время этой паузы умирающий, казалось, собирал все свои силы, чтобы заговорить. Когда я в четвертый раз повторил свой вопрос, он проговорил очень слабым, почти неслышным голосом:
— Да, еще сплю — умираю.
В это время врачи высказали мнение или, скорее, желание, чтобы мистера Вальдемара больше не тревожили в его теперешнем, по-видимому, спокойном состоянии, и чтобы таким образом он без помехи умер; все высказали убеждение, что смерть должна последовать через несколько минут. Я, однако, решился заговорить с ним еще раз и повторил предыдущий вопрос.
Пока я говорил, в лице спящего произошла решительная перемена. Глаза медленно открылись, зрачки закатились; кожа приняла трупную окраску, походя не столько на пергамент, сколько на белую бумагу: и круглые чахоточные пятна, до сих пор ярко видневшиеся в середине обеих щек, мгновенно погасли. Я употребляю именно это выражение, потому что внезапность их исчезновения напомнила мне потухающую свечу, когда на нее быстро дунешь. В то же самое время верхняя губа искривилась, и обнажились зубы, которые до тех пор были совершенно закрыты, между тем как нижняя челюсть, издав явственный звук, отвалилась на некоторое расстояние, и таким образом в полости широко открытого рта перед нами обрисовался вспухлый и почерневший язык. Я думаю, что все свидетели этой сцены были отлично знакомы с ужасами смерти, но вид мистера Вальдемара в это мгновение был так непостижимо мерзостен, что все невольно отшатнулись от постели.
Чувствую, что я достиг теперь критического пункта в своем повествовании: каждый из читателей будет возмущен, решительно никто мне не поверит. Однако мой долг требует, чтобы я продолжал без всяких оговорок.
Ни малейшего признака жизни нельзя было больше усмотреть, и заключив, что мистер Вальдемар умер, мы решили предоставить его попечению прислуги, как вдруг мы заметили, что его язык охвачен сильной вибрацией. Это продолжалось, быть может, в течение минуты; затем из недвижных и вытянутых челюстей раздался голос — такой голос, что было бы сумасшествием пытаться описать его.
Страница 3 из 5
