Остров Феи

«La Musique», говорит Мармонтель в своих «Contes Moraux», которые наши переводчики, как бы в насмешку над их духом, упорно именуют «нравоучительными рассказами»-«la musique est le seul des talents qui jouisse de lui meme, tous les autres veulent des temoins». Он смешивает здесь удовольствие слушать нежные звуки с способностью создавать их. Совершенно так же, как и всякий другой талант, музыка может доставлять полное наслаждение лишь в том случае, если есть второе лицо, которое бы могло оценить исполнение; и совершенно наравне с другими талантами, она создает эффекты, которыми можно вполне наслаждаться в одиночестве. Мысль, которую raconteur не сумел ясно выразить или которую он нарочно так выразил из национальной любви к остроумной игре слов, является вполне основательной, именно, что высокая музыка может быть нами оценена наиболее полно лишь тогда, когда мы совершенно одни. В такой форме данное положение сразу может быть принято теми, кто любит лиру ради ее самой и ради ее невещественных качеств. Но есть еще одно наслаждение у падших смертных, и быть может единственное, которое даже более, чем музыка, связано с сопутствующим чувством уединения. Я разумею блаженство, испытываемое при созерцании картин природы. Истинно, кто хочет видеть полным взглядом славу Господа на земле, тот должен созерцать ее в уединении. Для меня, по крайней мере, присутствие не только человеческой жизни, но и жизни во всякой иной форме, кроме зеленых существ, растущих на земле и лишенных голоса, является пятном на ландшафте, чем-то враждебным гению картины. Я люблю созерцать темные долины, и серые утесы, и источники вод, что смеются безмолвной улыбкой, и леса, что вздыхают в беспокойном сне, и надменные горы, что, насторожившись, смотрят вниз, — все это я люблю созерцать, я вижу во всем этом исполинские члены одного, полного духа и чувства, громадного целого — того целого, чья форма (сферическая) является наиболее совершенной и наиболее вместительной изо всех; чей путь лежит среди дружеских планет; чья нежная прислужница — луна; чей властитель — солнце; чья жизнь — вечность; чья мысль — помысл божества; чья услада — знание; чьи судьбы потеряны в безбрежности; чье представление о нас подобно нашему представлению о микроскопических животных, опустошающих наш мозг; это — существо, которое мы логично считаем совершенно неодушевленным и материальным, почти тем же, чем микроскопические животные считают нас.

Наши телескопы и математические исследования решительно убеждают нас, несмотря на ханжество невежественных святош, что пространство, а потому и вместимость, является соображением весьма важным в глазах Всемогущего. Круги, по которым вращаются звезды, наиболее приспособлены к движению, без столкновения, возможно наибольшего числа тел. Формы этих тел как раз таковы, чтобы в пределах данной поверхности заключать возможно наибольшее количество материи; между тем как самые поверхности расположены таким образом, чтобы поместить на себе население бо?льшее, чем могли бы поместить те же поверхности, расположенные иначе. И пусть пространство бесконечно, — в этом обстоятельстве нет никакого возражения против той мысли, что вместимость является соображением весьма важным пред лицом Всемогущего; ибо, чтобы наполнить бесконечность пространства, нужна бесконечность материи; и так как мы ясно видим, что наделение материи жизненной силой представляет из себя начало, — насколько мы можем судить, руководящее начало в деяниях Бога, было бы нелогичным предполагать, что это начало ограничивается пределами всего мелочного, где мы видим его след ежедневно, и исключать его из пределов всего грандиозного. Так как мы находим один круг в другом, без конца, причем все вращаются около одного отдаленного центра, который есть Божество, не можем ли мы аналогичным образом предположить жизнь в жизни, меньшую в большей, и все — в лоне духа Господня? Словом, мы безумно заблуждаемся, тщеславно полагая, что человек, в своих теперешних или грядущих судьбах, является в мире моментом более важным, чем эта обширная «глыба юдоли», которую он обрабатывает и презирает, и за которой он не признает души, руководясь тем поверхностным соображением, что он не видит ее проявлений.

Подобные мечты, посещавшие меня всегда во время моих скитаний среди гор и лесов, на берегах рек и океана, придавали моим размышлениям особую окраску, которую будничный мир не преминет назвать фантастической. Я много бродил среди таких картин природы, и заходил далеко, и часто блуждал в одиночестве; и наслаждение, которое я испытывал, проходя по туманным глубоким долинам, или бросая взгляд на отраженье неба в спокойном зеркале озер, усиливалось, углублялось при мысли, что я бродил один. Что это за болтливый Француз сказал, намекая на известное произведение Циммермана: «la solitude est une belle chose; mais il faut quelqu'un pour vous dire que la solitude est une belle chose». Эпиграмма хоть куда; но упомянутой необходимости совсем не существует.