Фантазия автора превращает маленький круглый островок посреди реки в «очарованный остров», волшебное обиталище фей со своей историей, легендами и судьбой.
Добавить в моё избранное
8 мин, 7 сек 6912
Во время одного из таких странствий, в далекой местности, среди гор, сплетавшихся с горами, среди печальных рек с их бесконечными излучинами, среди меланхолических и дремлющих болот, я случайно достиг места, где была небольшая речка с островом. Я пришел к ней внезапно, во время многолиственного июня, и лег на дерн под ветвями какого-то ароматического неведомого кустарника, чтобы, созерцая, отдаться дремоте. Я чувствовал, что именно таким образом я должен смотреть на эту картину, — так много в ней было того, что мы называем видением.
Отовсюду, кроме запада, где солнце склонялось к закату, высились зеленеющие стены леса. Небольшая речка, делавшая резкий поворот в своем течении и тотчас же терявшаяся из виду, казалось, не могла уйти из собственной тюрьмы, но поглощалась на востоке темной зеленью древесной листвы; в то время как на противоположной стороне (так представлялось мне, когда я лежал и смотрел вверх) бесшумно и беспрерывно струился в долину пышный водопад багряных и золотых лучей, бежавших из источников вечернего неба.
Почти в средине той узкой перспективы, которая представлялась моему дремлющему взору, был небольшой и круглый островок; украшенный роскошной зеленью, он покоился на речном лоне.
И берег в глубь реки глядел,
С своим сливаясь отраженьем,-
Как будто в воздухе висел.
Так была похожа на зеркало эта прозрачная вода, что почти невозможно было определить, где начиналось ее хрустальное царство на этом изумрудном склоне.
Мое положение позволяло мне обнять одним взглядом оба конца острова, и восточный и западный, и я заметил своеобразное различие в их внешнем виде. Западный край острова казался лучезарным гаремом цветущих красавиц. Он блистал и вспыхивал под косвенным взором заката и улыбался своими нежными цветами. Короткая и гибкая трава издавала легкий аромат и вся была усеяна златооками. Легкие деревья стояли прямо; стройные, прекрасные, полные грации, блистая глянцевитой и изменчивой корой, они смотрели весело и по своей форме и листве отличались восточным характером. Во всем виднелась жизнерадостность, блаженство бытия, и хотя не было ни малейшего ветерка, но все кругом как будто приводилось в движение воздушным перепархиванием бесчисленных мотыльков, которые казались крылатыми тюльпанами.
Восточный край острова был объят глубокой тенью. Все было проникнуто мрачной, но прекрасной и полной умиротворения печалью. Темные деревья склонялись как бы под гнетом скорби — они представлялись согбенными торжественно-угрюмыми призраками и точно говорили о надгробной печали — о преждевременной смерти. Трава имела глубокую окраску кипариса, ее плакучие листья томно поникли, и среди них виднелись там и сям незаметные и мелкие бугорки, низкие и продолговатые, которые, не будучи могилами, имели вид могил, ибо вкруг них, цепляясь, росли стебли руты и розмарина. Тень деревьев тяжело упадала на воду и, казалось, сама хоронила себя в ней, напитывая мраком глубину. Мне пришло на ум, что каждая тень, по мере того, как солнце склонялось все ниже и ниже, отделялась нехотя от ствола, дававшего ей рожденье, и поглощалась рекой, и новые тени мгновенно исходили от деревьев, на смену прежних, скрывшихся в могилу.
Эта мысль, раз возникнув в моей фантазии, охватила ее всецело, и я отдался мечтам. «Если был где-нибудь зачарованный остров, — сказал я самому себе, — вот — он здесь. Это уголок, где встречаются те немногие нежные феи, которые уцелели от гибели, постигшей их расу. Не в этих ли зеленых могилах они находят свое погребение? Не расстаются ли они с своей нежной жизнью так же, как люди? Или, напротив, не угасают ли они постепенно, отдавая Богу свою жизнь, исчерпывая мало-помалу свое бытие, как эти деревья отдают свои тени одну за другою речной глубине? Не является ли жизнь феи для смерти, ее поглощающей, тем же, чем умирающее дерево является для вод реки, которые оно поит своими тенями, заставляя ее все сильней и сильнее чернеть от поглощаемой добычи?»
Пока я так мечтал с полузакрытыми глазами, солнце быстро уходило на покой, и крутящиеся порывы водоворота стали виться вокруг острова, принося на его грудь широкие ослепительно-белые хлопья, отделявшиеся от коры сикомор, хлопья, которые своим многообразным и разнородным положением на воде давали живому воображению возможность видеть в них все, что ему хотелось; пока я так мечтал, мне показалось, что одна из тех самых фей, о которых я думал, стала медленно двигаться от западного края острова, держа свой путь из царства света в тьму. Фея стояла, выпрямившись, на странно-хрупком челноке, который она приводила в движение призрачным подобием весла. В то время, когда она находилась в области гаснущих лучей, ее лицо сияло радостью, но темная печаль искажала его, когда она вступала в область тени. Она медленно скользила вдоль островка и, обогнув его, опять вошла в пределы света. «Круг, который только что свершила Фея, — продолжал я мечтать, — есть год ее короткой жизни.
Отовсюду, кроме запада, где солнце склонялось к закату, высились зеленеющие стены леса. Небольшая речка, делавшая резкий поворот в своем течении и тотчас же терявшаяся из виду, казалось, не могла уйти из собственной тюрьмы, но поглощалась на востоке темной зеленью древесной листвы; в то время как на противоположной стороне (так представлялось мне, когда я лежал и смотрел вверх) бесшумно и беспрерывно струился в долину пышный водопад багряных и золотых лучей, бежавших из источников вечернего неба.
Почти в средине той узкой перспективы, которая представлялась моему дремлющему взору, был небольшой и круглый островок; украшенный роскошной зеленью, он покоился на речном лоне.
И берег в глубь реки глядел,
С своим сливаясь отраженьем,-
Как будто в воздухе висел.
Так была похожа на зеркало эта прозрачная вода, что почти невозможно было определить, где начиналось ее хрустальное царство на этом изумрудном склоне.
Мое положение позволяло мне обнять одним взглядом оба конца острова, и восточный и западный, и я заметил своеобразное различие в их внешнем виде. Западный край острова казался лучезарным гаремом цветущих красавиц. Он блистал и вспыхивал под косвенным взором заката и улыбался своими нежными цветами. Короткая и гибкая трава издавала легкий аромат и вся была усеяна златооками. Легкие деревья стояли прямо; стройные, прекрасные, полные грации, блистая глянцевитой и изменчивой корой, они смотрели весело и по своей форме и листве отличались восточным характером. Во всем виднелась жизнерадостность, блаженство бытия, и хотя не было ни малейшего ветерка, но все кругом как будто приводилось в движение воздушным перепархиванием бесчисленных мотыльков, которые казались крылатыми тюльпанами.
Восточный край острова был объят глубокой тенью. Все было проникнуто мрачной, но прекрасной и полной умиротворения печалью. Темные деревья склонялись как бы под гнетом скорби — они представлялись согбенными торжественно-угрюмыми призраками и точно говорили о надгробной печали — о преждевременной смерти. Трава имела глубокую окраску кипариса, ее плакучие листья томно поникли, и среди них виднелись там и сям незаметные и мелкие бугорки, низкие и продолговатые, которые, не будучи могилами, имели вид могил, ибо вкруг них, цепляясь, росли стебли руты и розмарина. Тень деревьев тяжело упадала на воду и, казалось, сама хоронила себя в ней, напитывая мраком глубину. Мне пришло на ум, что каждая тень, по мере того, как солнце склонялось все ниже и ниже, отделялась нехотя от ствола, дававшего ей рожденье, и поглощалась рекой, и новые тени мгновенно исходили от деревьев, на смену прежних, скрывшихся в могилу.
Эта мысль, раз возникнув в моей фантазии, охватила ее всецело, и я отдался мечтам. «Если был где-нибудь зачарованный остров, — сказал я самому себе, — вот — он здесь. Это уголок, где встречаются те немногие нежные феи, которые уцелели от гибели, постигшей их расу. Не в этих ли зеленых могилах они находят свое погребение? Не расстаются ли они с своей нежной жизнью так же, как люди? Или, напротив, не угасают ли они постепенно, отдавая Богу свою жизнь, исчерпывая мало-помалу свое бытие, как эти деревья отдают свои тени одну за другою речной глубине? Не является ли жизнь феи для смерти, ее поглощающей, тем же, чем умирающее дерево является для вод реки, которые оно поит своими тенями, заставляя ее все сильней и сильнее чернеть от поглощаемой добычи?»
Пока я так мечтал с полузакрытыми глазами, солнце быстро уходило на покой, и крутящиеся порывы водоворота стали виться вокруг острова, принося на его грудь широкие ослепительно-белые хлопья, отделявшиеся от коры сикомор, хлопья, которые своим многообразным и разнородным положением на воде давали живому воображению возможность видеть в них все, что ему хотелось; пока я так мечтал, мне показалось, что одна из тех самых фей, о которых я думал, стала медленно двигаться от западного края острова, держа свой путь из царства света в тьму. Фея стояла, выпрямившись, на странно-хрупком челноке, который она приводила в движение призрачным подобием весла. В то время, когда она находилась в области гаснущих лучей, ее лицо сияло радостью, но темная печаль искажала его, когда она вступала в область тени. Она медленно скользила вдоль островка и, обогнув его, опять вошла в пределы света. «Круг, который только что свершила Фея, — продолжал я мечтать, — есть год ее короткой жизни.
Страница 2 из 3
