Начало 90-х годов 19-го столетия для жителей Вятской губернии выдалось непростым. Два подряд неурожайных года сильно ударили по достатку крестьянских хозяйств, а двинувшаяся летом 1891 г. по Волге и Каме эпидемия тифа грозила выкосить все трудоспособное население. Чтобы помочь жителям края государство стало выдавать всем нуждающимся беспроцентные «хлебные ссуды». Полученное зерно м.б. потратить на посев или на пропитание; государство никак не ограничивало крестьян в этом вопросе, что, конечно же, явилось немалым подспорьем для нуждающихся людей.
Добавить в моё избранное
78 мин, 24 сек 1165
А уже 7 мая Дмитриев отправился в лес по ягоды со своим окровавленным пестерем. Соковников глубокомысленно предположил, что 5 мая Моисей Дмитриев вывез в лес труп Матюнина, а через день — во время похода за ягодами — уничтожил голову убиенного.
Во время похода в лес 7 мая Моисея Дмитриева сопровождал некий Кузьма Самсонов, личность весьма примечательная и не последняя в деревенской иерархии. Это был неофициальный забойщик скота, человек, которого селяне приглашали убить свинью или корову. Убить крупное животное, пусть даже домашнее — это своего рода искусство, подразумевающее обладание специфическими знаниями и практическими навыками; далеко не каждый здоровый мужик сможет убить свинью одним ударом ножа в сердце. Самсонов крови не боялся, глаз имел точный, руку — твердую. Ход размышлений урядника Соковникова, думается, особо расшифровывать не надо: Кузьма Самсонов оказался назначен в вотяцкие палачи. Именно он, согласно полицейскому сценарию, убивал Матюнина в родовом шалаше Дмитриева.
Так Кузьма Самсонов пополнил список арестованных. Достойно упоминания то, что жена Моисея Дмитриева, якобы, вывозившая вместе с мужем труп Матюнина в лес, арестована не была. Хотя, казалось бы, с полицейской точки зрения эту женщину м. б. смело обвинять как в соучастиии, так и в недонесении. Тем не менее, жена Дмитриева, вместе с ним ездившая на мельницу 5 мая, осталась на свободе, а Кузьма Самсонов, ходивший с ним в лес 7 мая, попал под арест.
Таким образом, к июлю 1892 г. в Старом Мултане сидели под арестом уже пять вотяков: Моисей Дмитриев, Андрей Григорьев (Акмар), Семен Красный (Иванов), Василий Кондратьев и Кузьма Самсонов. И светлые полицейские умы не придумали ничего лучше, как время от времени подсаживать к ним местную вотяцкую молодежь для того, чтобы «подсадные» пересказывали арестантские беседы. Во всем мире для этого, правда, используются специальные люди, незнакомые арестантам и не имеющие с ними ничего общего, но мултанским«следопытам» чужой опыт был не нужен — им своего было не занимать.«Подсадные» полицейским так ничего интересного и не рассказали, но даже несмотря на это никто из них так и не понял, что использованный прием получения сведений в данном деле был изначально негоден.
Между тем, проведённые медицинской палатой исследования пестеря и кафтана Моисея Дмитриева показали, что крови на них нет. Бурые следы, принятые за кровавые, на самом деле принадлежали ягодному соку. Данное заключение лишало всякого смысла заключение Дмитриева под стражу, поскольку все обвинения в его адрес представлялись не только косвенными, но и голосоловными.
Дабы изыскать новые улики было решено провести ещё один обыск как в доме Моисея Дмитриева, так и в принадлежавшем ему «родовом шалаше». Этот обыск был проведён 16 августа 1892 г. К делу в качестве вещдоков были приобщены деревянные миски, корыто, металлический таз в которые вотяки спускали кровь жертвенных животных; помимо побуревших следов застарелой крови на этой посуде были найдены налипшие перья птицы и шерсть животных. Шерсть, напоминавшая видом человеческие волосы, была отдана на медицинскую экспертизу, которая подтвердила её животное происхождение.
По большому счёту августовский обыск ничего следствию не дал, поскольку запачканная кровью посуда ни в чём не изобличала Моисея Дмитриева (в 1892 г. судебная медицина не умела ещё отличать кровь животных от человеческой). В принципе, такого рода посуду м. б. отыскать в любом крестьянском хозяйстве. Тем не менее, изъятые предметы остались приобщёнными к делу и впоследствии фигурировали в суде.
Разумеется, у всякого разумного читателя в этом месте должен возникнуть вопрос: на каком основании к делу приобщаются вещественные следы, не являющиеся существенными для понимания обстоятельств происшествия (а именно так дореволюционная криминалистика трактовала значение слова «улика»). У судьи на одном из судебных процессов по «мултанскому делу» возник такой же вопрос: для чего все эти чашки и плошки из«родового шалаша» предъявляются присяжным, если эти предметы ни в чём не уличают обвиняемых? Судья получил совершенно фантастический ответ.
Как объяснил обвинитель, некто Кронид Васильевич Львовский, кстати, дворянин с высшим образованием и в 1892 г. уездный землемер, рассказал о таком народном способе проверить принадлежность крови: надо дать лизнуть кровавый след собаке. Если собака лизнёт — значит кровь принадлежит животному, а если лизать откажется — значит кровь человеческая. Посуду, найденную в «родовом шалаше» Моисея Дмитриева, дали собаке и та отказалась лизать застарелую кровь. На основании этого наблюдения следствие глубокомысленно заключило, что посуда испачкана именно человеческой кровью. То очевидное соображение, что животное просто-напросто могло отказаться от протухшей крови, пролитой почти полгода назад (а с Пасхи 1892 г., когда приносились последние жертвоприношения в шалаше Дмитриева, минуло более 5 месяцев), никому в голову почему-то не пришло.
Во время похода в лес 7 мая Моисея Дмитриева сопровождал некий Кузьма Самсонов, личность весьма примечательная и не последняя в деревенской иерархии. Это был неофициальный забойщик скота, человек, которого селяне приглашали убить свинью или корову. Убить крупное животное, пусть даже домашнее — это своего рода искусство, подразумевающее обладание специфическими знаниями и практическими навыками; далеко не каждый здоровый мужик сможет убить свинью одним ударом ножа в сердце. Самсонов крови не боялся, глаз имел точный, руку — твердую. Ход размышлений урядника Соковникова, думается, особо расшифровывать не надо: Кузьма Самсонов оказался назначен в вотяцкие палачи. Именно он, согласно полицейскому сценарию, убивал Матюнина в родовом шалаше Дмитриева.
Так Кузьма Самсонов пополнил список арестованных. Достойно упоминания то, что жена Моисея Дмитриева, якобы, вывозившая вместе с мужем труп Матюнина в лес, арестована не была. Хотя, казалось бы, с полицейской точки зрения эту женщину м. б. смело обвинять как в соучастиии, так и в недонесении. Тем не менее, жена Дмитриева, вместе с ним ездившая на мельницу 5 мая, осталась на свободе, а Кузьма Самсонов, ходивший с ним в лес 7 мая, попал под арест.
Таким образом, к июлю 1892 г. в Старом Мултане сидели под арестом уже пять вотяков: Моисей Дмитриев, Андрей Григорьев (Акмар), Семен Красный (Иванов), Василий Кондратьев и Кузьма Самсонов. И светлые полицейские умы не придумали ничего лучше, как время от времени подсаживать к ним местную вотяцкую молодежь для того, чтобы «подсадные» пересказывали арестантские беседы. Во всем мире для этого, правда, используются специальные люди, незнакомые арестантам и не имеющие с ними ничего общего, но мултанским«следопытам» чужой опыт был не нужен — им своего было не занимать.«Подсадные» полицейским так ничего интересного и не рассказали, но даже несмотря на это никто из них так и не понял, что использованный прием получения сведений в данном деле был изначально негоден.
Между тем, проведённые медицинской палатой исследования пестеря и кафтана Моисея Дмитриева показали, что крови на них нет. Бурые следы, принятые за кровавые, на самом деле принадлежали ягодному соку. Данное заключение лишало всякого смысла заключение Дмитриева под стражу, поскольку все обвинения в его адрес представлялись не только косвенными, но и голосоловными.
Дабы изыскать новые улики было решено провести ещё один обыск как в доме Моисея Дмитриева, так и в принадлежавшем ему «родовом шалаше». Этот обыск был проведён 16 августа 1892 г. К делу в качестве вещдоков были приобщены деревянные миски, корыто, металлический таз в которые вотяки спускали кровь жертвенных животных; помимо побуревших следов застарелой крови на этой посуде были найдены налипшие перья птицы и шерсть животных. Шерсть, напоминавшая видом человеческие волосы, была отдана на медицинскую экспертизу, которая подтвердила её животное происхождение.
По большому счёту августовский обыск ничего следствию не дал, поскольку запачканная кровью посуда ни в чём не изобличала Моисея Дмитриева (в 1892 г. судебная медицина не умела ещё отличать кровь животных от человеческой). В принципе, такого рода посуду м. б. отыскать в любом крестьянском хозяйстве. Тем не менее, изъятые предметы остались приобщёнными к делу и впоследствии фигурировали в суде.
Разумеется, у всякого разумного читателя в этом месте должен возникнуть вопрос: на каком основании к делу приобщаются вещественные следы, не являющиеся существенными для понимания обстоятельств происшествия (а именно так дореволюционная криминалистика трактовала значение слова «улика»). У судьи на одном из судебных процессов по «мултанскому делу» возник такой же вопрос: для чего все эти чашки и плошки из«родового шалаша» предъявляются присяжным, если эти предметы ни в чём не уличают обвиняемых? Судья получил совершенно фантастический ответ.
Как объяснил обвинитель, некто Кронид Васильевич Львовский, кстати, дворянин с высшим образованием и в 1892 г. уездный землемер, рассказал о таком народном способе проверить принадлежность крови: надо дать лизнуть кровавый след собаке. Если собака лизнёт — значит кровь принадлежит животному, а если лизать откажется — значит кровь человеческая. Посуду, найденную в «родовом шалаше» Моисея Дмитриева, дали собаке и та отказалась лизать застарелую кровь. На основании этого наблюдения следствие глубокомысленно заключило, что посуда испачкана именно человеческой кровью. То очевидное соображение, что животное просто-напросто могло отказаться от протухшей крови, пролитой почти полгода назад (а с Пасхи 1892 г., когда приносились последние жертвоприношения в шалаше Дмитриева, минуло более 5 месяцев), никому в голову почему-то не пришло.
Страница 6 из 24
