Грузия второй половины 19-го столетия… Кутаисская губерния, входившая в состав Кавказского наместничества была глубокой провинцией, жившей традициями и вековым опытом местного грузинского населения.
Добавить в моё избранное
36 мин, 22 сек 5704
к. девочка там задохнулась бы. Напомним, что эта сумка была объектом специального следственного эксперимента, в ходе которого была (вроде бы!) подтверждена гипотеза о возможности такого способа транспортировки. Теперь же, специалист — патологоанатом по сути брался дезавуировать результаты следственного эксперимента, который ставился вообще без его участия!
Обвиняемые потребовали себе… переводчика. Это уже просьба из области фарса. Дело в том, что грузинский язык, на котором давала показания основная масса свидетелей, обвиняемые знали хорошо (разумеется, поскольку жили все они в Грузии). А вот русским языком — на котором велось заседание и стенограмма — они владели очень слабо. Никакого практического смысла в приглашении переводчика не было: записи в стенограмме могли контролировать адвокаты, грузинскую же речь обвиняемые прекрасно понимали сами. Но фарс на этом не закончился и к концу процесса обвиняемые от переводчика отказались.
В суде были допрошены около 150 человек. Многих из них — тех, кто давали показания о проезде евреев по Сачхери — Александров просил повторить звуки из переметной сумки Нато Цициашвили, которые они слышали. Способность к точной звукоимитации — дар весьма редкий и требующий определенного развития; понятно, что далеко не каждый человек сможет похоже повторить даже обыденные звуки. Что уж тут говорить о необычных звуках, которые потому и запомнились, что были необычными, непонятными… И как их повторить в большом зале, при немалом стечении народа? Свидетели, однако, пытались это сделать и после того, как их заслушивание окончилось, Александров подитожил услышанное: «Комический дивертисмент!»
Что и говорить: цинично! Конечно, д. б. вмешаться судья и объяснить свидетелям, что не существует норм, которые обязывали бы их имитировать звуки; они могут этого и не делать, если не уверены, что смогут повторить точно. Кроме того, судье, безусловно, надлежало бы пресечь на корню все попытки Александрова третировать свидетелей. Но, видимо, магия фамилии человека, добившегося оправдания Засулич, царила в зале. Судья самоустранялся от ведения заседаний, он точно исчезал из зала. А столичный светила вышагивал, как павлин по вольеру.
И чем дальше, тем более распоясывался. Реплики Александрова в адрес тех или иных свидетелей все более принимали характер издевательский и хамский. «Вот следует сеньора Кесария Чарквани!», «(свидетели)… объединены кумовством, сожительством и умственным мраком», «Вы выслушиваете людей, измеряющих время и пространство способами, достойными дикарей!», «фигура, полная думы, точно Галилей» — это все эпитеты Александрова в адрес свидетелей обвинения. И это далеко не полный перечень перлов, которые сыпались из уст адвоката на всем протяжении процесса по самым разным поводам. Так, например, Средневековье он назвал«эпохой умственного мрака», «период крайнего умственного застоя»(на каком, собственно, основании… Эпитеты, которые расточал столичный адвокат, кумир студентов и народовольцев — бомбометателей, могли бы достойно обогатить словарный запас истеричной гимназистки:«крайнее тупоумие», «умственная слепота», «первобытная простота знаний». Причем с удивительным и нескрываемым цинизмом Александров периодически впадал в противоречие и с самим собой, и со здравым смыслом, и, похоже, даже не замечал этого.
Так, когда в судебном заседании речь зашла о показаниях Турфы Цхададзе обвинитель заявил, что «она или по старости лет или по запямятыванию совершенно неспособна давать показания» Александров не стал с этим спорить, поскольку объективно слова этой женщины работали против обвиняемых. Но несколько позже адвокат вдруг вычленил из показаний Турфы Цхададзе тот фрагмент, где она говорила о том, что не видела Сарру на дороге, и стал ссылаться на него, как на признанный самими обвинением факт. В другой раз Александров истово доказывал, что Дмитрий Церетели никак не мог догнать группу обвиняемых на сачхерской дороге, поскольку те двигались гораздо быстрее, чем он. Но показания этого свидетеля были тем и важны для обвинения, что из них следовал факт остановки обвиняемых, которые увидев приближавшегося к ним Церетели резко тронулись с места и оторвались от него. Церетели не утверждал, что он догнал обвиняемых, но тем не менее Александров весь пыл своей адвокатской демагогии направил на то, чтобы доказать, что Церетели их и не догнал.
Досталось от Александрова и отцу Сарры Модебадзе — Иосифу. Дело в том, что семьей погибшей девочки был заявлен гражданский иск на 1000 рублей. Практика эта была совершенно обычная. Так в «деле Мироновича» в 1884 г. сумма такого иска была гораздо выше — 5000 рублей. Но в настоящем деле гражданский иск вызвал почему — то всплеск адвокатских эмоций. Были упомянуты и сребренники Иуды (при чем тут, казалось бы, Иудино предательство?), и нелюбовь родителей к дочери, и их безразличие к ее судьбе. Даже то, что родители Сарры отсутствовали на первой эксгумации тела девочки было поставлено адвокатом им в вину (напомним, что первая эксгумация была проведена тайно).
Обвиняемые потребовали себе… переводчика. Это уже просьба из области фарса. Дело в том, что грузинский язык, на котором давала показания основная масса свидетелей, обвиняемые знали хорошо (разумеется, поскольку жили все они в Грузии). А вот русским языком — на котором велось заседание и стенограмма — они владели очень слабо. Никакого практического смысла в приглашении переводчика не было: записи в стенограмме могли контролировать адвокаты, грузинскую же речь обвиняемые прекрасно понимали сами. Но фарс на этом не закончился и к концу процесса обвиняемые от переводчика отказались.
В суде были допрошены около 150 человек. Многих из них — тех, кто давали показания о проезде евреев по Сачхери — Александров просил повторить звуки из переметной сумки Нато Цициашвили, которые они слышали. Способность к точной звукоимитации — дар весьма редкий и требующий определенного развития; понятно, что далеко не каждый человек сможет похоже повторить даже обыденные звуки. Что уж тут говорить о необычных звуках, которые потому и запомнились, что были необычными, непонятными… И как их повторить в большом зале, при немалом стечении народа? Свидетели, однако, пытались это сделать и после того, как их заслушивание окончилось, Александров подитожил услышанное: «Комический дивертисмент!»
Что и говорить: цинично! Конечно, д. б. вмешаться судья и объяснить свидетелям, что не существует норм, которые обязывали бы их имитировать звуки; они могут этого и не делать, если не уверены, что смогут повторить точно. Кроме того, судье, безусловно, надлежало бы пресечь на корню все попытки Александрова третировать свидетелей. Но, видимо, магия фамилии человека, добившегося оправдания Засулич, царила в зале. Судья самоустранялся от ведения заседаний, он точно исчезал из зала. А столичный светила вышагивал, как павлин по вольеру.
И чем дальше, тем более распоясывался. Реплики Александрова в адрес тех или иных свидетелей все более принимали характер издевательский и хамский. «Вот следует сеньора Кесария Чарквани!», «(свидетели)… объединены кумовством, сожительством и умственным мраком», «Вы выслушиваете людей, измеряющих время и пространство способами, достойными дикарей!», «фигура, полная думы, точно Галилей» — это все эпитеты Александрова в адрес свидетелей обвинения. И это далеко не полный перечень перлов, которые сыпались из уст адвоката на всем протяжении процесса по самым разным поводам. Так, например, Средневековье он назвал«эпохой умственного мрака», «период крайнего умственного застоя»(на каком, собственно, основании… Эпитеты, которые расточал столичный адвокат, кумир студентов и народовольцев — бомбометателей, могли бы достойно обогатить словарный запас истеричной гимназистки:«крайнее тупоумие», «умственная слепота», «первобытная простота знаний». Причем с удивительным и нескрываемым цинизмом Александров периодически впадал в противоречие и с самим собой, и со здравым смыслом, и, похоже, даже не замечал этого.
Так, когда в судебном заседании речь зашла о показаниях Турфы Цхададзе обвинитель заявил, что «она или по старости лет или по запямятыванию совершенно неспособна давать показания» Александров не стал с этим спорить, поскольку объективно слова этой женщины работали против обвиняемых. Но несколько позже адвокат вдруг вычленил из показаний Турфы Цхададзе тот фрагмент, где она говорила о том, что не видела Сарру на дороге, и стал ссылаться на него, как на признанный самими обвинением факт. В другой раз Александров истово доказывал, что Дмитрий Церетели никак не мог догнать группу обвиняемых на сачхерской дороге, поскольку те двигались гораздо быстрее, чем он. Но показания этого свидетеля были тем и важны для обвинения, что из них следовал факт остановки обвиняемых, которые увидев приближавшегося к ним Церетели резко тронулись с места и оторвались от него. Церетели не утверждал, что он догнал обвиняемых, но тем не менее Александров весь пыл своей адвокатской демагогии направил на то, чтобы доказать, что Церетели их и не догнал.
Досталось от Александрова и отцу Сарры Модебадзе — Иосифу. Дело в том, что семьей погибшей девочки был заявлен гражданский иск на 1000 рублей. Практика эта была совершенно обычная. Так в «деле Мироновича» в 1884 г. сумма такого иска была гораздо выше — 5000 рублей. Но в настоящем деле гражданский иск вызвал почему — то всплеск адвокатских эмоций. Были упомянуты и сребренники Иуды (при чем тут, казалось бы, Иудино предательство?), и нелюбовь родителей к дочери, и их безразличие к ее судьбе. Даже то, что родители Сарры отсутствовали на первой эксгумации тела девочки было поставлено адвокатом им в вину (напомним, что первая эксгумация была проведена тайно).
Страница 10 из 11
