«Кат — не брат, небось не помилует»… Присловие это родилось в русском языке в то далекое время, когда слово «кат» еще не сделалось аллегоричски — уничижительным, а было исполнено самого что ни на есть буквального смысла и означало: экзекутор, палач, мучитель.
Добавить в моё избранное
23 мин, 27 сек 8391
человек и большая их часть, согласно постановлению военно-судной комиссии, подлежала различным видам телесных наказаний.
Сохранились замечательные воспоминания Л. А. Серякова, очевидца тех событий, которые дают весьма точное представление о работе палачей во время этой массовой экзекуции: «Наступило время казни. Сколько помню, это было на первой или второй неделе Великого поста. Подстрекаемый детским любопытством (мне шел 9-й год), я бегал на плац, лежащий между штабом и церковью, каждый день, во все время казней. Морозы стояли в те дни самые лютые.»
На плацу, как теперь вижу, была врыта кобыла; близ нея прохаживались два палача, парни лет 25-ти, отлично сложенные, мускулистые, широкоплечие, в красных рубахах, плиссовых шароварах и в сапогах с напуском. Кругом плаца расставлены были казаки и резеврный батальон, а за ними толпились родственники осужденных.
Около 9-ти утра прибыли на место казни осужденные к кнуту, которых, помнится, в первый день казни было 25 человек. Одни из них приговорены были в 101-му удару кнутом, другие — к 70-ти или 50-ти, третьи — к 25-ти ударам кнута. Приговоренных клали на кобылу поочереди, так что в то время, как одного наказывали, все остальные стояли тут же и ждали своей очереди. Первого положили из тех, которым был назначен 101 удар. Палач отошел шагов на 15 от кобылы, потом медленным шагом стал приближаться к наказываемому; кнут тащился между ног палача по снегу; когда палач подходил на близкое расстояние от кобылы, то высоко взмахивал правою рукою кнут, раздавался в воздухе свист и затем удар. Палач отходил на прежнюю дистанцию, опять начинал медленно приближаться и т. д. (… ) первые удары делались крест накрест, с правого плеча по ребрам, под левый бок, и слева направо, а потом начинали бить вдоль и поперек спины. Мне казалось, что палач с первого же раза весьма глубоко прорубал кожу, потому что после каждого удара он левою рукою смахивал с кнута полную горсть крови. При первых ударах обыкновенно слышен был у казнимых глухой стон, который умолкал скоро; затем уже их рубили как мясо. Во время самого дела, отсчитавши, например, ударов 20 или 30, палач подходил к стоявшему тут же на снегу штофу, наливал стакан водки, выпивал и опять принимался за работу. Все это делалось очень, очень медленно.
Под кнутом, сколько помню, ни один не умер (помирали на второй или третий день после казни)«.»
Подобные поездки экзекуторов сопровождались выплатой им командировочных денег, что само по себе было весьма хорошо. Другим достоинством этих поездок было то, что палачи получали возможность вырваться из постылой тюремной обстановки и побыть немного на воле. Хотя экзекуторов сопровождал в этих поездках конвой, как правило они получали возможность свободно общаться и даже гулять. Прогулки эти порой приводили к курьезам. Так, например, легендарный петербургский палач Тимофеев, командированный в 1843 г. для проведения экзекуций в г. Новая Ладога, пренебрег запретом конвойного унтер-офицера и отправился в поход по тамошним питейным заведениям. Заходя в корчмы и трактиры, он аттестовывал себя «столичным экзекутором» и объявлял присутствующим:«Прибыл пороть вас!» После чего требовал у обомлевшего хозяина заведения водки и закуски. Все это он, получал и, разумеется, задаром. Появившемуся сотскому (низовой полицейский чин) Тимофеев отвесил добрую зуботычину и продолжил экскурсию по злачным местам Новой Ладоги. Одиссея сия закончилась довольно банально и невесело: экзекутор совершил попытку побега, был пойман конвойным, нещадно бит, на него нацепили наручники и препроводили в Санкт-Петербург. Несмотря на слезное раскаяние Тимофееву дали в назидание 200 плетей и добрый совет никогда впредь так не поступать.
Но следует признать, что в целом нарушение общественного порядка и дисциплины были нехарактерны для палачей. Они прекрасно понимали, что своим относительно сносным существованием всецело обязаны администрации тюрем. Чрезмерная строптивость в отношениях с начальством могла оказаться просто-напросто самоубийственной.
Вместе с тем, история отечественного палаческого ремесла знает беспрецендентный пример отказа экзекутора от выполнения приговора. Один из последних петербургских палачей Василий Петров заявил во время казни, что не станет привязывать к столбу солдата, приговоренного к расстрелу за убийство фельдфебеля. Особенно неприятно было то, что в начале казни, когда полагалось вывести смертника из камеры и привязать его у позорного столба для прочтение приговора, палач действовал согласно регламенту. Лишь когда потребовалось привязать смертника к другому столбу, Петров неожиданно заявил, что делать этого не станет. Можно представить себе радость осужденного на казнь, в душе которого, возможно, зародилась надежда на отстрочку исполнения приговора… Надежда не оправдалась: распорядитель казни, поругавшись с Петровым (петербургским) велел позвать другого палача — тоже Петрова (псковского).
Сохранились замечательные воспоминания Л. А. Серякова, очевидца тех событий, которые дают весьма точное представление о работе палачей во время этой массовой экзекуции: «Наступило время казни. Сколько помню, это было на первой или второй неделе Великого поста. Подстрекаемый детским любопытством (мне шел 9-й год), я бегал на плац, лежащий между штабом и церковью, каждый день, во все время казней. Морозы стояли в те дни самые лютые.»
На плацу, как теперь вижу, была врыта кобыла; близ нея прохаживались два палача, парни лет 25-ти, отлично сложенные, мускулистые, широкоплечие, в красных рубахах, плиссовых шароварах и в сапогах с напуском. Кругом плаца расставлены были казаки и резеврный батальон, а за ними толпились родственники осужденных.
Около 9-ти утра прибыли на место казни осужденные к кнуту, которых, помнится, в первый день казни было 25 человек. Одни из них приговорены были в 101-му удару кнутом, другие — к 70-ти или 50-ти, третьи — к 25-ти ударам кнута. Приговоренных клали на кобылу поочереди, так что в то время, как одного наказывали, все остальные стояли тут же и ждали своей очереди. Первого положили из тех, которым был назначен 101 удар. Палач отошел шагов на 15 от кобылы, потом медленным шагом стал приближаться к наказываемому; кнут тащился между ног палача по снегу; когда палач подходил на близкое расстояние от кобылы, то высоко взмахивал правою рукою кнут, раздавался в воздухе свист и затем удар. Палач отходил на прежнюю дистанцию, опять начинал медленно приближаться и т. д. (… ) первые удары делались крест накрест, с правого плеча по ребрам, под левый бок, и слева направо, а потом начинали бить вдоль и поперек спины. Мне казалось, что палач с первого же раза весьма глубоко прорубал кожу, потому что после каждого удара он левою рукою смахивал с кнута полную горсть крови. При первых ударах обыкновенно слышен был у казнимых глухой стон, который умолкал скоро; затем уже их рубили как мясо. Во время самого дела, отсчитавши, например, ударов 20 или 30, палач подходил к стоявшему тут же на снегу штофу, наливал стакан водки, выпивал и опять принимался за работу. Все это делалось очень, очень медленно.
Под кнутом, сколько помню, ни один не умер (помирали на второй или третий день после казни)«.»
Подобные поездки экзекуторов сопровождались выплатой им командировочных денег, что само по себе было весьма хорошо. Другим достоинством этих поездок было то, что палачи получали возможность вырваться из постылой тюремной обстановки и побыть немного на воле. Хотя экзекуторов сопровождал в этих поездках конвой, как правило они получали возможность свободно общаться и даже гулять. Прогулки эти порой приводили к курьезам. Так, например, легендарный петербургский палач Тимофеев, командированный в 1843 г. для проведения экзекуций в г. Новая Ладога, пренебрег запретом конвойного унтер-офицера и отправился в поход по тамошним питейным заведениям. Заходя в корчмы и трактиры, он аттестовывал себя «столичным экзекутором» и объявлял присутствующим:«Прибыл пороть вас!» После чего требовал у обомлевшего хозяина заведения водки и закуски. Все это он, получал и, разумеется, задаром. Появившемуся сотскому (низовой полицейский чин) Тимофеев отвесил добрую зуботычину и продолжил экскурсию по злачным местам Новой Ладоги. Одиссея сия закончилась довольно банально и невесело: экзекутор совершил попытку побега, был пойман конвойным, нещадно бит, на него нацепили наручники и препроводили в Санкт-Петербург. Несмотря на слезное раскаяние Тимофееву дали в назидание 200 плетей и добрый совет никогда впредь так не поступать.
Но следует признать, что в целом нарушение общественного порядка и дисциплины были нехарактерны для палачей. Они прекрасно понимали, что своим относительно сносным существованием всецело обязаны администрации тюрем. Чрезмерная строптивость в отношениях с начальством могла оказаться просто-напросто самоубийственной.
Вместе с тем, история отечественного палаческого ремесла знает беспрецендентный пример отказа экзекутора от выполнения приговора. Один из последних петербургских палачей Василий Петров заявил во время казни, что не станет привязывать к столбу солдата, приговоренного к расстрелу за убийство фельдфебеля. Особенно неприятно было то, что в начале казни, когда полагалось вывести смертника из камеры и привязать его у позорного столба для прочтение приговора, палач действовал согласно регламенту. Лишь когда потребовалось привязать смертника к другому столбу, Петров неожиданно заявил, что делать этого не станет. Можно представить себе радость осужденного на казнь, в душе которого, возможно, зародилась надежда на отстрочку исполнения приговора… Надежда не оправдалась: распорядитель казни, поругавшись с Петровым (петербургским) велел позвать другого палача — тоже Петрова (псковского).
Страница 5 из 7
