В числе ближайших сподвижников Императора Павла Первого были не только хорошо известные по литературным и историческим источникам графы Кутайсов и Аракчеев. Много лет рядом с будущим Монархом провели родные братья Грузиновы — Евграф и Петр Осиповичи — казаки с Дона, чьи полные драматизма судьбы, однако, предопределили полное забвение этой фамилии в будущем.
Добавить в моё избранное
40 мин, 22 сек 8803
Он рассказал, что как-то раз в присутствии двух свидетелей — неких Попова и Касмынина — сругал скверно-матерно самого Государя«. Он объяснил собственное раздражение тем, что Попов и Касмынин требовали от него денег, данных в долг, и при этом грозили жалобой Императору.»
По тому, как спокойно и безо всяких затей Евграф Осипович признал этот пункт обвинения, можно предположить, что подобное сквернословие действительно имело место и, скорее всего, случившееся произошло примерно так, как рассказал об этом Грузинов. Сам он большого греха за собой не чувствовал; виноват, дескать, погорячился, ну, накажите меня!
Но когда речь на допросе зашла о содержании отобранных при обыске записок, обвиняемый замолчал, точно воды в рот набрал.
По тексту записок коммисией были сформулированы около 30 вопросов, в которых детально разбиралось их содержание. Евграф Осипович Грузинов не пожелал ответить ни на один из этих вопросов и даже не пожелал объяснить причину такого странного упорства. Коммисия была чрезвычайно озадачена таким поведением, тем более странным, что свою брань в адрес Императора Грузинов перед тем признал безо всякого трепета. Дабы образумить обвиняемого, коммисия решила пригласить для его увещевания и направления на путь истинный священника.
Протоиерей черкасской Воскресенской церкви Петр Федорович Волошеневский явился в коммисию и, запершись с Грузиновым в отдельном кабинете, около часа убеждал его облегчить душу чистосердечными признаниями. Побеседовав со священником, обвиняемый опять предстал перед членами военно-судной коммисии, которые принялись снова зачитывать ему вопросы по содержанию записок.
Какое-то время Евграф Осипович молчал, но затем, видимо, терпение его лопнуло и он, как явствует из протокола, «пренебрег судом и начал говорить решительно и дерзко». Содержание его монолога, пространного и горячего, можно выразить всего одной фразой, им же самим и произнесенной: «не могу быть судим воинскими и гражданскими судами». Фраза эта, видимо, поставила коммисию в тупик; ее члены не были уверены в том, что они действительно имеют право судить действия лица, приближенного к Императору (пусть и в прошлом). Монолог Грузинова положил конец допросу; обвиняемого отправили под караулом на гауптвахту, а члены коммисии разошлись по домам.
Было бы логично ожидать, что на следующий день отдохнувшие и посвежевшие господа офицеры с удвоенной энергией примутся за допросы и многомудрые рассуждения по существу дела. Фронт работ был очерчен: помимо старшего брата имело бы смысл допросить младшего Грузинова, вызвать в коммисию упомянутых накануне Попова и Касмынина и провести очные ставки с их участием. Но ничего этого сделано не было. Если смотреть материалы дела, можно решить, что 14 августа военно-судная коммисия в полном своем составе пребывала в спячке и работой не занималась. Но такое заключение будет едва ли справедливым: на самом деле члены комисии пытались определить границы своих полномочий и получить руководящие указания относительного дальнейшего ведения расследования. Для этого они снеслись как с генералом Орловым, учредившим коммисию, так и со столичными генералами, чье негласное руководство, видимо, беспокоило казаков. Войсковой атаман Орлов дал следователям своего рода карт-бланш и полную свободу рук; генералы Кожин и Репин потребовали скорейшего расследования «дела Грузинова». Членам коммисии стало ясно, что по-тихому свернуть следствие не получится; если у Грузинова и были в столице высокие покровители, то их пока что в расчет принимать не следовало.
Укрепленные в своей решимости сломить упорство Евграфа Осиповича Грузинова следователи вызвали его на следующий допрос 15 августа. Протоиерей Волошеневский опять встретился с Грузиновым один на один. Он снова и попытался уговорить обвиняемого не чинить препятствия правосудию. Собственно допрос последовал уже после священнического увещевания.
Само по себе подобное увещевание духовного лица содержало в себе элемент устрашения. Обычно оно предшествовало вынесению постановления о применении пытки. Причем никакой строгой регламентации продолжительности и содержания «пастырского увещевания» не существовало. Как было упомянуто выше известная помещица Дарья Салтыкова («Салтычиха») по прямому приказанию Императрицы Екатерины Второй подвергалась увещеванию на протяжении целого месяца. Легко понять, что при подобной интенсивности эта процедура превращалась в мощный инструмент психологического воздействия на подозреваемого. Неоднократное увещевание Грузинова-старшего протоиреем Волошеневским являлось таким же психоэмоциональным прессингом, что и прямое запугивание.
Евграф Осипович, правда, слабости не выказал. Напротив, после допроса 13 августа он как будто бы почувствовал уверенность в своих силах. Во всяком случае, при повторном допросе он уже не отмалчивался, а сразу же перешел в атаку на военно-судную коммисию.
По тому, как спокойно и безо всяких затей Евграф Осипович признал этот пункт обвинения, можно предположить, что подобное сквернословие действительно имело место и, скорее всего, случившееся произошло примерно так, как рассказал об этом Грузинов. Сам он большого греха за собой не чувствовал; виноват, дескать, погорячился, ну, накажите меня!
Но когда речь на допросе зашла о содержании отобранных при обыске записок, обвиняемый замолчал, точно воды в рот набрал.
По тексту записок коммисией были сформулированы около 30 вопросов, в которых детально разбиралось их содержание. Евграф Осипович Грузинов не пожелал ответить ни на один из этих вопросов и даже не пожелал объяснить причину такого странного упорства. Коммисия была чрезвычайно озадачена таким поведением, тем более странным, что свою брань в адрес Императора Грузинов перед тем признал безо всякого трепета. Дабы образумить обвиняемого, коммисия решила пригласить для его увещевания и направления на путь истинный священника.
Протоиерей черкасской Воскресенской церкви Петр Федорович Волошеневский явился в коммисию и, запершись с Грузиновым в отдельном кабинете, около часа убеждал его облегчить душу чистосердечными признаниями. Побеседовав со священником, обвиняемый опять предстал перед членами военно-судной коммисии, которые принялись снова зачитывать ему вопросы по содержанию записок.
Какое-то время Евграф Осипович молчал, но затем, видимо, терпение его лопнуло и он, как явствует из протокола, «пренебрег судом и начал говорить решительно и дерзко». Содержание его монолога, пространного и горячего, можно выразить всего одной фразой, им же самим и произнесенной: «не могу быть судим воинскими и гражданскими судами». Фраза эта, видимо, поставила коммисию в тупик; ее члены не были уверены в том, что они действительно имеют право судить действия лица, приближенного к Императору (пусть и в прошлом). Монолог Грузинова положил конец допросу; обвиняемого отправили под караулом на гауптвахту, а члены коммисии разошлись по домам.
Было бы логично ожидать, что на следующий день отдохнувшие и посвежевшие господа офицеры с удвоенной энергией примутся за допросы и многомудрые рассуждения по существу дела. Фронт работ был очерчен: помимо старшего брата имело бы смысл допросить младшего Грузинова, вызвать в коммисию упомянутых накануне Попова и Касмынина и провести очные ставки с их участием. Но ничего этого сделано не было. Если смотреть материалы дела, можно решить, что 14 августа военно-судная коммисия в полном своем составе пребывала в спячке и работой не занималась. Но такое заключение будет едва ли справедливым: на самом деле члены комисии пытались определить границы своих полномочий и получить руководящие указания относительного дальнейшего ведения расследования. Для этого они снеслись как с генералом Орловым, учредившим коммисию, так и со столичными генералами, чье негласное руководство, видимо, беспокоило казаков. Войсковой атаман Орлов дал следователям своего рода карт-бланш и полную свободу рук; генералы Кожин и Репин потребовали скорейшего расследования «дела Грузинова». Членам коммисии стало ясно, что по-тихому свернуть следствие не получится; если у Грузинова и были в столице высокие покровители, то их пока что в расчет принимать не следовало.
Укрепленные в своей решимости сломить упорство Евграфа Осиповича Грузинова следователи вызвали его на следующий допрос 15 августа. Протоиерей Волошеневский опять встретился с Грузиновым один на один. Он снова и попытался уговорить обвиняемого не чинить препятствия правосудию. Собственно допрос последовал уже после священнического увещевания.
Само по себе подобное увещевание духовного лица содержало в себе элемент устрашения. Обычно оно предшествовало вынесению постановления о применении пытки. Причем никакой строгой регламентации продолжительности и содержания «пастырского увещевания» не существовало. Как было упомянуто выше известная помещица Дарья Салтыкова («Салтычиха») по прямому приказанию Императрицы Екатерины Второй подвергалась увещеванию на протяжении целого месяца. Легко понять, что при подобной интенсивности эта процедура превращалась в мощный инструмент психологического воздействия на подозреваемого. Неоднократное увещевание Грузинова-старшего протоиреем Волошеневским являлось таким же психоэмоциональным прессингом, что и прямое запугивание.
Евграф Осипович, правда, слабости не выказал. Напротив, после допроса 13 августа он как будто бы почувствовал уверенность в своих силах. Во всяком случае, при повторном допросе он уже не отмалчивался, а сразу же перешел в атаку на военно-судную коммисию.
Страница 5 из 12
