В числе ближайших сподвижников Императора Павла Первого были не только хорошо известные по литературным и историческим источникам графы Кутайсов и Аракчеев. Много лет рядом с будущим Монархом провели родные братья Грузиновы — Евграф и Петр Осиповичи — казаки с Дона, чьи полные драматизма судьбы, однако, предопределили полное забвение этой фамилии в будущем.
Добавить в моё избранное
40 мин, 22 сек 8805
лица духовного) о том, как именно протекало» увещевание«обвиняемого офицера.»
Евграф Осипович Грузинов встав на колени перед аналоем со Священным Писанием утверждал, «будто высокомонаршие благодеяния принадлежат ему по заслугам», доказывал, что донские казаки вечной присягой Императору Всероссийскому не обязаны, но лишь при поступлении на службу принимают присягу временную, а потому он, находясь в отставке, подданным Императора Павла Первого не является. Все доводы протоиерея Волошеневского, по словам его рапорта «Евграф опровергает и ни малейшей перемены в его ожесточении не оказывает». Особенно Грузинову повредили исторические ссылки на Ермака Тимофеевича и иных легендарных донских казаков, действовавших, зачастую совершенно независимо от московских царей. Протоиерей расценил такого рода исторические экскурсы как призыв к устранению верховной власти. Рапорт Волошеневского богато пересыпан эпитетами, типа, «дерзкие выражения», «отвратительные слова», «ужас по его замыслам», «неистовые слова», «говорил громко и дерзко» и т. п. В самом конце своего любопытного опуса Волошеневский сравнил Грузинова с«злобной тварью». Может показаться удивительным, но лексика священника из Черкасска весьма напоминала филологические изыски генпрокурора сталинской эпохи Вышинского.
Следственное дело Евграфа Осиповича Грузинова обогатилось беспримерными в своем роде рапортами как протоиерея, спровоцировавшего с обвиняемым полемику, так и подслушивавших у двери генералов. После того, как священник более часа раздражал обвиняемого спором, в дело вступил генерал Кожин. Можно сказать, выскочил, как черт из табакерки. Разговор Кожина с Грузиновым продолжалася более двух часов. Обстановка храма подействовала на обвиняемого раскрепощающе: он выражался более свободно, нежели прежде, полагая, очевидно, что отсутствие секретаря не позволит обернуть сказанное против него. Генерал и отставной полковник, знакомые еще по службе в Гатчине, вступили в весьма напряженный спор об истории и политике Российской Империи вообще и на Дону в частности. В своем рапорте Кожин назвал эту полемику «фамильярными разговорами». И в конце-концов, генерал добился того, что Грузинов неосторожно проговорился и назвал фамилию человека, осведомленного о его образе мыслей. «Потом разгорячившись от моих умышленных похвал (Грузинов — прим. murder's site) сказал, что к нему многие ходили, коих он, однако же, не помнит, кроме названного им дяди Катламина, коему он, Грузинов, много нес и подчивал водкой», — так написал в своем рапорте свитский генерал Кожин. Дело было сделано! Из уст обвиняемого удалось вырвать фамилию человека, которому, для начала, можно было бы вменить в вину хотя бы недонесение о порочном образе мыслей. На третий день следствие, наконец, стронулось с мертвой точки.
Борис Андреевич Катламин, родившийся в 1739 г., был опытным и уважаемым на Дону воином, участвовавшим едва ли не во всех войнах екатерининской эпохи. Большой карьеры он не сделал, майором стал только при увольнении из армии в 1800 г.; без преувеличения можно сказать, что это был один из тех добросовестных офицеров, что во все времена тянули безропотно свою лямку, не получая от власти ни чинов, ни орденов. Но именно таким безответным трудягам русская армия обязана своей дисциплиной и ратными подвигами, прославившими ее. От всех своих начальников майор Катламин получал прекрасные аттестаты; аттестат, подписанный Потемкиным, висел в гостиной его дома на видном месте. Нет ничего удивительного в том, что такая бумага являлась предметом гордости: это только в столицах на вояк из Государевой Свиты ордена и эполеты сыпались золотым дождем, те же солдаты и офицеры, что ходили под штыки и пули, наград этих почти не видели. Мать Катламина была сестрой бабки Евграфа Осиповича Грузинова, т. о. он приходился обвиняемому дядей. Был он человеком по тем временам достаточно образованным: кроме русского языка знал и греческий, и турецкий, и калмыцкий.
К моменту его допроса, состоявшегося 16 августа 1800 г., майор Катламин уже был осведомлен об арестах обоих племянников и потому, видимо, вызов в коммисию не застал его врасплох. Борис Андреевич был на допросе чрезвычайно аккуратен в выражениях и явно старался не сказать лишнего. В своих обстоятельных показаниях он утверждал, что бывал у племянников в гостях всего два раза с интервалом более года. Никаких подозрительных разговоров от Евграфа Осиповича Грузинова он никогда не слыхал и «разговаривал с ним об одних только домашних обыкновенных обстоятельствах». В подтверждение своих слов Борис Андреевич сослался на свидетелей его разговоров с Евграфом Осиповичем Грузиновым; в одном случае, свидетелем был назван старшина Афанасьев, а в другом — хорунжий Шапошников.
Военно-судная коммисия чрезвычайно заинтересовалась новыми персонажами. За ними немедленно были посланы нарочные.
Но пока не прибыли новые свидетели, коммисия решила еще раз допросить старшего из братьев Грузиновых.
Евграф Осипович Грузинов встав на колени перед аналоем со Священным Писанием утверждал, «будто высокомонаршие благодеяния принадлежат ему по заслугам», доказывал, что донские казаки вечной присягой Императору Всероссийскому не обязаны, но лишь при поступлении на службу принимают присягу временную, а потому он, находясь в отставке, подданным Императора Павла Первого не является. Все доводы протоиерея Волошеневского, по словам его рапорта «Евграф опровергает и ни малейшей перемены в его ожесточении не оказывает». Особенно Грузинову повредили исторические ссылки на Ермака Тимофеевича и иных легендарных донских казаков, действовавших, зачастую совершенно независимо от московских царей. Протоиерей расценил такого рода исторические экскурсы как призыв к устранению верховной власти. Рапорт Волошеневского богато пересыпан эпитетами, типа, «дерзкие выражения», «отвратительные слова», «ужас по его замыслам», «неистовые слова», «говорил громко и дерзко» и т. п. В самом конце своего любопытного опуса Волошеневский сравнил Грузинова с«злобной тварью». Может показаться удивительным, но лексика священника из Черкасска весьма напоминала филологические изыски генпрокурора сталинской эпохи Вышинского.
Следственное дело Евграфа Осиповича Грузинова обогатилось беспримерными в своем роде рапортами как протоиерея, спровоцировавшего с обвиняемым полемику, так и подслушивавших у двери генералов. После того, как священник более часа раздражал обвиняемого спором, в дело вступил генерал Кожин. Можно сказать, выскочил, как черт из табакерки. Разговор Кожина с Грузиновым продолжалася более двух часов. Обстановка храма подействовала на обвиняемого раскрепощающе: он выражался более свободно, нежели прежде, полагая, очевидно, что отсутствие секретаря не позволит обернуть сказанное против него. Генерал и отставной полковник, знакомые еще по службе в Гатчине, вступили в весьма напряженный спор об истории и политике Российской Империи вообще и на Дону в частности. В своем рапорте Кожин назвал эту полемику «фамильярными разговорами». И в конце-концов, генерал добился того, что Грузинов неосторожно проговорился и назвал фамилию человека, осведомленного о его образе мыслей. «Потом разгорячившись от моих умышленных похвал (Грузинов — прим. murder's site) сказал, что к нему многие ходили, коих он, однако же, не помнит, кроме названного им дяди Катламина, коему он, Грузинов, много нес и подчивал водкой», — так написал в своем рапорте свитский генерал Кожин. Дело было сделано! Из уст обвиняемого удалось вырвать фамилию человека, которому, для начала, можно было бы вменить в вину хотя бы недонесение о порочном образе мыслей. На третий день следствие, наконец, стронулось с мертвой точки.
Борис Андреевич Катламин, родившийся в 1739 г., был опытным и уважаемым на Дону воином, участвовавшим едва ли не во всех войнах екатерининской эпохи. Большой карьеры он не сделал, майором стал только при увольнении из армии в 1800 г.; без преувеличения можно сказать, что это был один из тех добросовестных офицеров, что во все времена тянули безропотно свою лямку, не получая от власти ни чинов, ни орденов. Но именно таким безответным трудягам русская армия обязана своей дисциплиной и ратными подвигами, прославившими ее. От всех своих начальников майор Катламин получал прекрасные аттестаты; аттестат, подписанный Потемкиным, висел в гостиной его дома на видном месте. Нет ничего удивительного в том, что такая бумага являлась предметом гордости: это только в столицах на вояк из Государевой Свиты ордена и эполеты сыпались золотым дождем, те же солдаты и офицеры, что ходили под штыки и пули, наград этих почти не видели. Мать Катламина была сестрой бабки Евграфа Осиповича Грузинова, т. о. он приходился обвиняемому дядей. Был он человеком по тем временам достаточно образованным: кроме русского языка знал и греческий, и турецкий, и калмыцкий.
К моменту его допроса, состоявшегося 16 августа 1800 г., майор Катламин уже был осведомлен об арестах обоих племянников и потому, видимо, вызов в коммисию не застал его врасплох. Борис Андреевич был на допросе чрезвычайно аккуратен в выражениях и явно старался не сказать лишнего. В своих обстоятельных показаниях он утверждал, что бывал у племянников в гостях всего два раза с интервалом более года. Никаких подозрительных разговоров от Евграфа Осиповича Грузинова он никогда не слыхал и «разговаривал с ним об одних только домашних обыкновенных обстоятельствах». В подтверждение своих слов Борис Андреевич сослался на свидетелей его разговоров с Евграфом Осиповичем Грузиновым; в одном случае, свидетелем был назван старшина Афанасьев, а в другом — хорунжий Шапошников.
Военно-судная коммисия чрезвычайно заинтересовалась новыми персонажами. За ними немедленно были посланы нарочные.
Но пока не прибыли новые свидетели, коммисия решила еще раз допросить старшего из братьев Грузиновых.
Страница 7 из 12
