Свидетель, ученый-психиатр Александр Бухановский… Уважаемый суд! Прежде, чем давать показания по этому делу мне представляется важным одно уточнение. Я хотел бы знать основание, по которому призван свидетелем. Думаю, что это мое законное право. Ведь я не являюсь случайным знакомым Андрея Романовича.
Добавить в моё избранное
17 мин, 37 сек 3667
Костоев поставил ряд актуальных для него задач, которые мне приходилось решать и ранее при работе с подозреваемыми: искомый ли это человек, совершал ли он убийства и где, каким способом уводил свои жертвы, почему они за ним шли, когда и как наминал агрессию, что, в какой последовательности и зачем с этими людьми делал и т. д. Для меня это была не первая подобная работа (первая только с Костоевым, но не первая по ходу расследования). Я поставил те же условия морально-этического свойства. А именно: я -врач, а не следователь и получать признательные показания от подозреваемого не должен; работать буду не под протокол, а с глазу на глаз с ведением только своих собственных записей; если преступником окажется Чикатило, его признания, данные мне, не должны использоваться против него, ведь речь шла не о допросе, а фактически об исповеди. Условия были приняты.
Итак, 29 ноября я работал с Андреем Романовичем вдвоем с утра (примерно с 9.30) и до позднего вечера с обязательным перерывом на обед. Да и работа закончилась не потому, что мы устали, а из-за строгого режима дня в тюрьме КГБ.
В самом начале беседы я, в соответствии с законом, представился как врач-психиатр, дал ему свою визитную карточку, рассказал о своей работе с милицией и о работе над портретом (который был представлен нам Костоевым, лежал на столе и мы несколько раз возвращались к его отдельным фрагментам). (В подобной работе есть принципиальные тонкости, о которых я не хотел бы говорить на суде). Уже к середине первого дня он впервые в жизни рассказал, что с ним происходило, чем это начиналось, как случилось первое убийство в 1981 году, как это мучило его, о своей тяжелой жизни и о многом другом (ксерокопии записей того дня передаю в суд). Вечером, завершая работу, я высказал свою точку зрения, сказав, что считаю все случившееся болезненным расстройством (об этом я сказал тогда же Костоеву, в своей точке зрения убежден и сейчас). Тогда же обещал, что если суд сочтет необходимым прибегнуть к моей помощи, я постараюсь и в суде объяснить механизм поломки его мозга и психики. Обещал выполнить его просьбу и объяснить все это членам его семьи, которые также являются жертвами его преступления. Семья — одно из немногих, чем по-настоящему дорожил Чикатило. Я был свидетелем того, как он плакал, получив 30 ноября первую записку от жены.
Рыдая, он искренне сокрушался, что причинил столько горя своим близким. Эта работа помогла ему преодолеть внутренние психологические препоны, и со следующего дня, насколько мне известно, он начал сотрудничать со следствием. Однако это сотрудничество не было беспредельным. Возникала необходимость в обсуждении принципиально новых, необычных явлений, и он опять замыкался. Например, когда следствие дошло до выяснения судьбы пропавших вырезанных органов. Сразу хочу высказать убеждение — Чикатило не уклонялся от сотрудничества со следствием, во всяком случае по тем проблемам, в решении которых участвовал я. Здесь препоны психологического свойства, лежащие внутри него самого. Таким образом, в последующем еще не раз я привлекался к работе с Андреем Романовичем — когда на день, когда на полдня, каждый раз, когда следователь сталкивался с непреодолимыми для него психологическими трудностями, блокировавшими дальнейший ход следствия. Так, 30 ноября официально было оформлено постановление о привлечении меня в качестве специалиста, и в тот день мы работали вначале, но недолго, втроем, потом опять наедине. Работа продолжалась 13 декабря, когда я был вызван официально через ректорат.
В этот день решались вопросы развития криминального сексуального поведения, его возникновения, что было очень важно для следствия. Еще одной из задач на этот день было выяснение смысла повреждений и судьба удаляемых органов. Использование специальных знаний и методов и на этот раз помогло ему преодолеть себя и впервые в своей жизни рассказать о том, чего не мог поведать не только следователю, но избегал вспоминать сам. Путь был проторен, Чикатило -психологически подготовлен, и в последующем начал откровенную работу со следователем и по этой тематике.
День 18 января был посвящен, по задания следователя, анализу и выявлению легенды, которая обеспечивала ему беспрепятственную проводку жертв от места контакта с ним до места происшествия. Был еще один день — 25 января, но часть записей, сделанных тогда, не сохранилась, думаю, что они остались у Костоева. Дело в том, что длительное время мои записи хранились в сейфе КГБ, а не у меня, и только в последующем я смог вернуть их.
Необходимо отметить, что в процессе этой работы мною, как специалистом, давались советы Костоеву по психологическим особенностям ведения следствия, подхода к обвиняемому. И это тоже задачи специалиста в уголовном деле. Так, например, была показана возможность использования письменной продукции. Например, задания по типу «сочинение на заданную тему». Одну из сохранившихся у меня копий передаю суду как пример такого подхода.
Итак, 29 ноября я работал с Андреем Романовичем вдвоем с утра (примерно с 9.30) и до позднего вечера с обязательным перерывом на обед. Да и работа закончилась не потому, что мы устали, а из-за строгого режима дня в тюрьме КГБ.
В самом начале беседы я, в соответствии с законом, представился как врач-психиатр, дал ему свою визитную карточку, рассказал о своей работе с милицией и о работе над портретом (который был представлен нам Костоевым, лежал на столе и мы несколько раз возвращались к его отдельным фрагментам). (В подобной работе есть принципиальные тонкости, о которых я не хотел бы говорить на суде). Уже к середине первого дня он впервые в жизни рассказал, что с ним происходило, чем это начиналось, как случилось первое убийство в 1981 году, как это мучило его, о своей тяжелой жизни и о многом другом (ксерокопии записей того дня передаю в суд). Вечером, завершая работу, я высказал свою точку зрения, сказав, что считаю все случившееся болезненным расстройством (об этом я сказал тогда же Костоеву, в своей точке зрения убежден и сейчас). Тогда же обещал, что если суд сочтет необходимым прибегнуть к моей помощи, я постараюсь и в суде объяснить механизм поломки его мозга и психики. Обещал выполнить его просьбу и объяснить все это членам его семьи, которые также являются жертвами его преступления. Семья — одно из немногих, чем по-настоящему дорожил Чикатило. Я был свидетелем того, как он плакал, получив 30 ноября первую записку от жены.
Рыдая, он искренне сокрушался, что причинил столько горя своим близким. Эта работа помогла ему преодолеть внутренние психологические препоны, и со следующего дня, насколько мне известно, он начал сотрудничать со следствием. Однако это сотрудничество не было беспредельным. Возникала необходимость в обсуждении принципиально новых, необычных явлений, и он опять замыкался. Например, когда следствие дошло до выяснения судьбы пропавших вырезанных органов. Сразу хочу высказать убеждение — Чикатило не уклонялся от сотрудничества со следствием, во всяком случае по тем проблемам, в решении которых участвовал я. Здесь препоны психологического свойства, лежащие внутри него самого. Таким образом, в последующем еще не раз я привлекался к работе с Андреем Романовичем — когда на день, когда на полдня, каждый раз, когда следователь сталкивался с непреодолимыми для него психологическими трудностями, блокировавшими дальнейший ход следствия. Так, 30 ноября официально было оформлено постановление о привлечении меня в качестве специалиста, и в тот день мы работали вначале, но недолго, втроем, потом опять наедине. Работа продолжалась 13 декабря, когда я был вызван официально через ректорат.
В этот день решались вопросы развития криминального сексуального поведения, его возникновения, что было очень важно для следствия. Еще одной из задач на этот день было выяснение смысла повреждений и судьба удаляемых органов. Использование специальных знаний и методов и на этот раз помогло ему преодолеть себя и впервые в своей жизни рассказать о том, чего не мог поведать не только следователю, но избегал вспоминать сам. Путь был проторен, Чикатило -психологически подготовлен, и в последующем начал откровенную работу со следователем и по этой тематике.
День 18 января был посвящен, по задания следователя, анализу и выявлению легенды, которая обеспечивала ему беспрепятственную проводку жертв от места контакта с ним до места происшествия. Был еще один день — 25 января, но часть записей, сделанных тогда, не сохранилась, думаю, что они остались у Костоева. Дело в том, что длительное время мои записи хранились в сейфе КГБ, а не у меня, и только в последующем я смог вернуть их.
Необходимо отметить, что в процессе этой работы мною, как специалистом, давались советы Костоеву по психологическим особенностям ведения следствия, подхода к обвиняемому. И это тоже задачи специалиста в уголовном деле. Так, например, была показана возможность использования письменной продукции. Например, задания по типу «сочинение на заданную тему». Одну из сохранившихся у меня копий передаю суду как пример такого подхода.
Страница 3 из 5
