Но и подконтрольная власть разве не кружит голову соблазном быстрого самоутверждения? Мечтой о карьерном взлёте? В этой части, рассказывается не только о разоблачении маньяка, наводившего ужас на женское население города Витебска и его окрестностей. А ещё о том, как попытка следователей сделать карьеру на чужих изломанных судьбах привела их на нары…
Добавить в моё избранное
47 мин, 43 сек 16562
Наделяя мемуарного «Леонида Прошкина» своими собственными чертами, автор изо всех сил бранит его, очищая тем самым собственный образ.
Но чистка не получается. Потому что ведь единственный способ оправдаться — повторный суд. А повода для такого суда нет, и Сороко, как бывший прокурор, это отлично понимает. И, не рассчитывая на судебную реабилитацию, взвинчивает себя. Его описания собственных тюремных переживаний пародийно-пафосны: «Я был один, бесконечно один», «Еле сдерживая подступающие рыдания, как затравленный зверь, метался в камере».
Казалось бы, очутившись в тюрьме, должен был подумать: а что чувствовал Адамов, которого он, Сороко, отправил ни за что ни про что на 15 лет такой маеты? Должен ахнуть и скрепя сердце сказать себе: «Какой же я был сволочью!» Ничего подобного! Ни на одной из восьмисот страниц! Хотя судьба буквально подталкивала Сороко к покаянию: во время этапа, когда его перевозили с другими заключенными, он попал в ту самую Витебскую тюрьму, где Адамов однажды ночью, впав в беспросветное отчаяние после допросов, пытался повеситься. Сороко описывает, как он, вначале поразившись такому мистическому совпадению, начинает деловито изучать все выступы на стенах камеры, чтобы убедить себя: нет, Адамов не хотел повеситься, это была инсценировка.
Ну, конечно, сказать самому себе о себе правду — значит начать адски трудную работу душевного переустройства. Нет, легче ещё раз привычно солгать, надев на себя маску жертвы советского режима. Вот бывший прокурор, затем заключенный, описывает в том же пародийно-пафосном ключе свидание с женой: «Горький ком перекрыл дыхание», «Увидел полные слез огромные глаза жены», «На её запавшие щеки… медленно скатывались слезинки». Я читал, ожидая: ну хоть тут-то автор скажет, что ощутил чувство вины за пролитые женой слезы? Не сказал. Потому что душевно туп.
Именно эта уникальная тупость делала его идеальным исполнителем в карательно-бездушной системе, в которой Сороко намеревался осуществить свою карьеру. В начале своих мемуаров он простодушно признаётся, что всегда хотел быть на виду и мечтал о карьере партийно-советского работника. Но поняв, что в правоохранительных органах нехватка кадров и там можно быстро выделиться, кинулся в эту сферу. И на самом деле довольно быстро стал зональным прокурором. В мечтах своих он, конечно, заносился выше — вплоть до поста генерального прокурора. А ведь она, эта карьера, и в самом деле могла состояться, если бы не люди, противостоявшие той системе, — честные, кропотливые следователи, все-таки вычислившие маньяка Михасевича. И затем — распутавшие дела, сфальсифицированные карьеристами типа Сороко.
Мемуарное враньё бывшего прокурора не осталось безнаказанным. Леонид Георгиевич Прошкин, впоследствии известный адвокат, приехав в Минск, предъявил Валерию Илларионовичу Сороко иск о защите чести и достоинства, и суд этот иск удовлетворил. В результате чего изолгавшийся предприниматель-мемуарист расстался с крупной суммой денег.
Да, конечно, мемуарное вранье бывает и неосознанным. Когда, например, автор, увлеченный ошибочной версией событий, дает им свою трактовку, не опуская существенных подробностей. Несостоявшийся же генпрокурор Сороко осознанно обращался с фактами так, будто это кусочки мозаики, из которых он волен сложить любую картину происшедшего. Подтасовать биографию. Ошельмовать несведущих. За что и понёс заслуженное наказание.
Такое враньё — типично компенсаторская попытка шулерскими методами восстановить рухнувшую, высокую в прошлом, самооценку. Выбитый тюрьмой из общественного поля зрения, он судорожно пытался в него вернуться, потому что, цитирую его слова, «привык быть на виду».
Избранный им путь возвращения не оригинален. В минувшие полтора десятка лет ошеломленные россияне уже не раз видели, как мутные волны перемен то возносили к высотам власти шулерствующих ловкачей, то низвергали, обнажая их мерзостное нутро, и как те, после публичного разоблачения, пытаясь удержаться на плаву, обрушивали на простодушного читателя мемуарно-лживые оправдания.
Все эти бывшие — «банный» министр юстиции,«похожий на генпрокурора человек», пользовавшийся большим успехом у жриц любви, популярный в середине 90-х адвокат, организовавший кражу раритетов из библиотеки, — и не собирались каяться. Их шулерская суть осталась неизменной, поэтому их следующее желание после очередной катастрофы логично — обмануть! Ещё раз! Авось да поверят! Если не все, то хоть кто-то. А заодно — отыграться на своих обидчиках. Отомстить. Унизить. И за счет этого самому возвыситься.
Им не может быть стыдно, потому что стыд — это восставшая совесть, а переживание стыда (через покаяние!) — это обновление души, это победа добра над злом на территории одного «Я». Их же совесть парализована ложью. Да, они нравственные калеки, не ведающие спасительного чувства вины. Их жаль. Именно так — с сочувствием к их уродству — и надо относиться. В надежде, что однажды все-таки совесть в них оживет.
Но чистка не получается. Потому что ведь единственный способ оправдаться — повторный суд. А повода для такого суда нет, и Сороко, как бывший прокурор, это отлично понимает. И, не рассчитывая на судебную реабилитацию, взвинчивает себя. Его описания собственных тюремных переживаний пародийно-пафосны: «Я был один, бесконечно один», «Еле сдерживая подступающие рыдания, как затравленный зверь, метался в камере».
Казалось бы, очутившись в тюрьме, должен был подумать: а что чувствовал Адамов, которого он, Сороко, отправил ни за что ни про что на 15 лет такой маеты? Должен ахнуть и скрепя сердце сказать себе: «Какой же я был сволочью!» Ничего подобного! Ни на одной из восьмисот страниц! Хотя судьба буквально подталкивала Сороко к покаянию: во время этапа, когда его перевозили с другими заключенными, он попал в ту самую Витебскую тюрьму, где Адамов однажды ночью, впав в беспросветное отчаяние после допросов, пытался повеситься. Сороко описывает, как он, вначале поразившись такому мистическому совпадению, начинает деловито изучать все выступы на стенах камеры, чтобы убедить себя: нет, Адамов не хотел повеситься, это была инсценировка.
Ну, конечно, сказать самому себе о себе правду — значит начать адски трудную работу душевного переустройства. Нет, легче ещё раз привычно солгать, надев на себя маску жертвы советского режима. Вот бывший прокурор, затем заключенный, описывает в том же пародийно-пафосном ключе свидание с женой: «Горький ком перекрыл дыхание», «Увидел полные слез огромные глаза жены», «На её запавшие щеки… медленно скатывались слезинки». Я читал, ожидая: ну хоть тут-то автор скажет, что ощутил чувство вины за пролитые женой слезы? Не сказал. Потому что душевно туп.
Именно эта уникальная тупость делала его идеальным исполнителем в карательно-бездушной системе, в которой Сороко намеревался осуществить свою карьеру. В начале своих мемуаров он простодушно признаётся, что всегда хотел быть на виду и мечтал о карьере партийно-советского работника. Но поняв, что в правоохранительных органах нехватка кадров и там можно быстро выделиться, кинулся в эту сферу. И на самом деле довольно быстро стал зональным прокурором. В мечтах своих он, конечно, заносился выше — вплоть до поста генерального прокурора. А ведь она, эта карьера, и в самом деле могла состояться, если бы не люди, противостоявшие той системе, — честные, кропотливые следователи, все-таки вычислившие маньяка Михасевича. И затем — распутавшие дела, сфальсифицированные карьеристами типа Сороко.
Мемуарное враньё бывшего прокурора не осталось безнаказанным. Леонид Георгиевич Прошкин, впоследствии известный адвокат, приехав в Минск, предъявил Валерию Илларионовичу Сороко иск о защите чести и достоинства, и суд этот иск удовлетворил. В результате чего изолгавшийся предприниматель-мемуарист расстался с крупной суммой денег.
Да, конечно, мемуарное вранье бывает и неосознанным. Когда, например, автор, увлеченный ошибочной версией событий, дает им свою трактовку, не опуская существенных подробностей. Несостоявшийся же генпрокурор Сороко осознанно обращался с фактами так, будто это кусочки мозаики, из которых он волен сложить любую картину происшедшего. Подтасовать биографию. Ошельмовать несведущих. За что и понёс заслуженное наказание.
Такое враньё — типично компенсаторская попытка шулерскими методами восстановить рухнувшую, высокую в прошлом, самооценку. Выбитый тюрьмой из общественного поля зрения, он судорожно пытался в него вернуться, потому что, цитирую его слова, «привык быть на виду».
Избранный им путь возвращения не оригинален. В минувшие полтора десятка лет ошеломленные россияне уже не раз видели, как мутные волны перемен то возносили к высотам власти шулерствующих ловкачей, то низвергали, обнажая их мерзостное нутро, и как те, после публичного разоблачения, пытаясь удержаться на плаву, обрушивали на простодушного читателя мемуарно-лживые оправдания.
Все эти бывшие — «банный» министр юстиции,«похожий на генпрокурора человек», пользовавшийся большим успехом у жриц любви, популярный в середине 90-х адвокат, организовавший кражу раритетов из библиотеки, — и не собирались каяться. Их шулерская суть осталась неизменной, поэтому их следующее желание после очередной катастрофы логично — обмануть! Ещё раз! Авось да поверят! Если не все, то хоть кто-то. А заодно — отыграться на своих обидчиках. Отомстить. Унизить. И за счет этого самому возвыситься.
Им не может быть стыдно, потому что стыд — это восставшая совесть, а переживание стыда (через покаяние!) — это обновление души, это победа добра над злом на территории одного «Я». Их же совесть парализована ложью. Да, они нравственные калеки, не ведающие спасительного чувства вины. Их жаль. Именно так — с сочувствием к их уродству — и надо относиться. В надежде, что однажды все-таки совесть в них оживет.
Страница 14 из 14
