Новочеркасская тюрьма, бокс смертников, камера номер 33 — вот последнее место прописки Чикатило — человека, у которого не осталось ни имени, ни отчества — лишь фамилия, похожая на кличку. Убийца изолирован от мира. У него нет права на прогулки.
Добавить в моё избранное
6 мин, 3 сек 11865
Единственно, кто с ним может переброситься словом, это охрана, подающая в дверное окошко камеры пищу. В камере нет радио, диапазон звуков, которые долетают в камеру смертника, крайне узок — это визг открывающихся запоров да надоедливое тюканье капель из протекающего крана-умывальника…
Дверь в камеру Чикатило увешана замками. Сначала охранник открывает внутренний, врезной замок. Затем — один за другим два навесных. Дверь распахивается, и мы видим за ней еще одну — решетчатую, из толстых металлических прутьев. Она тоже на запоре. Еще один поворот ключа — и мы в клетке. Чикатило стоит, отсвечивая стеклами очков, в дальнем конце камеры у узкого зарешеченного оконца. Высокий, неопределенного возраста, с заросшим злым лицом человек смотрит на нас, ничего не говоря.
Крепкая шея, выступающая из полурасстегнутой темно-полосатой тюремной униформы, длинные руки с огромными кистями. На ногах грубые черные рабочие ботинки сорок шестого размера.
Офицер-охранник, вооруженный резиновой дубинкой, занимает место между нами и Чикатило, защищая нас от возможного нападения. У дверного проема заступила на вахту группа контролеров, готовых прийти на помощь.
Офицер объясняет Чикатило, что перед ним корреспонденты журнала «Огонек», что они хотят взять у него интервью.
— Вы не возражаете? — спрашиваю я.
— Нет, — отвечает безразлично Чикатило.
— Кто вы такой? Где родились? Кто по образованию?
— Мне пятьдесят семь лет, — заученно забасил убийца. — Родился на Украине в Сумской области, где памятники жертвам голода 30-х годов — специально организованного голода. Вот там я и родился, вот там я и познал голодовку. И людоедство было. Нас, маленьких, родители все пугали людоедством. Закончил школу в деревне. Направлял на учебу все силы. Я учился и видел там… как это… — он позабыл слово — расстрелы. И бомбежки видел. И трупы видел, и руки разбросанные. Складывали их на подводы. Хоронили. Пухлый от голода лазил по бурьянам. Отец — партизан. Попал в плен. Его освободили американцы. И наш КГБ потом стал его обвинять в связях с американцами, их разведкой. Репрессировали его как врага народа. Я один из деревни поехал поступать в Москву в МГУ. И поступил бы, но меня как сына врага народа не приняли, хотя экзамены сдал…
Через час тяжелого разговора становится ясно, что заготовленные и тщательно продуманные нами вопросы не годятся. К интервью вообще можно было не готовиться. Чикатило не желает объяснять: Почему убивал людей? Почему ел человечину? Что двигало им?
Единственное, на что он способен, — рассказывать о несправедливо устроенном обществе. В армии настрадался. Офицерство занималось рукоприкладством. Старослужащие-педерасты в бане насиловали. Домой после дембеля вернулся — опять напасть. Не стоит. Хоть убей — не стоит. Служил в войсках КГБ. На плечах погоны щегольские зелененькие — «дивчины» так и льнут, — а у него не встает. Вся деревня гогочет. Затравили до того, что в петлю полез,«вишався», как он по-украински говорит. Вынули из петли. Закончил училище связи, послали на Урал. А там — атомные взрывы. Грибовидные облака своими глазами видел. Он, Чикатило, маленький, а они огромные и ядовитые. Закончил Ростовский университет. Стал филологом. Казалось, теперь все будет нормально. Диплом как-никак в кармане. Ан нет. Гонения начались. Не разглядели таланта и тонкую ранимую душу. Пришлось переквалифицироваться в снабженцы. На завод подался. Директор сволюга. Чуть чего — в крик. Фашист, гад, плохо работаешь. Яйца поотрываю, если шифера не достанешь. В командировках полжизни провел. Измучила командировочная жизнь. Довела до такого состояния, что не передать. Среда, словом, заела.
Помните в «Преступлении и наказании» разговор Порфирия Петровича с Разумихиным и Раскольниковым? Как Разумихин разносил воззрение, что всякое преступление есть протест против ненормальности социального устройства — и только, и ничего больше, и никаких причин больше. Все у них потому, возмущался Разумихин,«что» среда заела«, — и ничего больше! Любимая фраза! Отсюда прямо, что если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, так как не для чего будет протестовать, и все в один миг станут праведными. Натура не берется в расчет, натура изгоняется, натуры не полагается!»
Вот и Чикатило натуру, самого себя в расчет не берет. Заглядывать в себя не собирается. Может, он себя, подобно Раскольникову, к «великим» приобщил? Как и Родион, возомнил, что имеет право на убийства? Не причастность ли к«необыкновенным» Чикатило 12 лет себе и обществу доказывал?
— Я талантлив, гениален, — бубнит он, — я единственный из деревенских, кто при поступлении в МГУ на пятерки экзамены сдал. Моя мечта была стать партийным деятелем такого масштаба, как Сталин. Я, когда Сталин умер, даже в Москву на похороны ездил. Плакал по вождю. Я бы и стал крупной фигурой, но меня затравили, загоняли, не дали раскрыться.
Дверь в камеру Чикатило увешана замками. Сначала охранник открывает внутренний, врезной замок. Затем — один за другим два навесных. Дверь распахивается, и мы видим за ней еще одну — решетчатую, из толстых металлических прутьев. Она тоже на запоре. Еще один поворот ключа — и мы в клетке. Чикатило стоит, отсвечивая стеклами очков, в дальнем конце камеры у узкого зарешеченного оконца. Высокий, неопределенного возраста, с заросшим злым лицом человек смотрит на нас, ничего не говоря.
Крепкая шея, выступающая из полурасстегнутой темно-полосатой тюремной униформы, длинные руки с огромными кистями. На ногах грубые черные рабочие ботинки сорок шестого размера.
Офицер-охранник, вооруженный резиновой дубинкой, занимает место между нами и Чикатило, защищая нас от возможного нападения. У дверного проема заступила на вахту группа контролеров, готовых прийти на помощь.
Офицер объясняет Чикатило, что перед ним корреспонденты журнала «Огонек», что они хотят взять у него интервью.
— Вы не возражаете? — спрашиваю я.
— Нет, — отвечает безразлично Чикатило.
— Кто вы такой? Где родились? Кто по образованию?
— Мне пятьдесят семь лет, — заученно забасил убийца. — Родился на Украине в Сумской области, где памятники жертвам голода 30-х годов — специально организованного голода. Вот там я и родился, вот там я и познал голодовку. И людоедство было. Нас, маленьких, родители все пугали людоедством. Закончил школу в деревне. Направлял на учебу все силы. Я учился и видел там… как это… — он позабыл слово — расстрелы. И бомбежки видел. И трупы видел, и руки разбросанные. Складывали их на подводы. Хоронили. Пухлый от голода лазил по бурьянам. Отец — партизан. Попал в плен. Его освободили американцы. И наш КГБ потом стал его обвинять в связях с американцами, их разведкой. Репрессировали его как врага народа. Я один из деревни поехал поступать в Москву в МГУ. И поступил бы, но меня как сына врага народа не приняли, хотя экзамены сдал…
Через час тяжелого разговора становится ясно, что заготовленные и тщательно продуманные нами вопросы не годятся. К интервью вообще можно было не готовиться. Чикатило не желает объяснять: Почему убивал людей? Почему ел человечину? Что двигало им?
Единственное, на что он способен, — рассказывать о несправедливо устроенном обществе. В армии настрадался. Офицерство занималось рукоприкладством. Старослужащие-педерасты в бане насиловали. Домой после дембеля вернулся — опять напасть. Не стоит. Хоть убей — не стоит. Служил в войсках КГБ. На плечах погоны щегольские зелененькие — «дивчины» так и льнут, — а у него не встает. Вся деревня гогочет. Затравили до того, что в петлю полез,«вишався», как он по-украински говорит. Вынули из петли. Закончил училище связи, послали на Урал. А там — атомные взрывы. Грибовидные облака своими глазами видел. Он, Чикатило, маленький, а они огромные и ядовитые. Закончил Ростовский университет. Стал филологом. Казалось, теперь все будет нормально. Диплом как-никак в кармане. Ан нет. Гонения начались. Не разглядели таланта и тонкую ранимую душу. Пришлось переквалифицироваться в снабженцы. На завод подался. Директор сволюга. Чуть чего — в крик. Фашист, гад, плохо работаешь. Яйца поотрываю, если шифера не достанешь. В командировках полжизни провел. Измучила командировочная жизнь. Довела до такого состояния, что не передать. Среда, словом, заела.
Помните в «Преступлении и наказании» разговор Порфирия Петровича с Разумихиным и Раскольниковым? Как Разумихин разносил воззрение, что всякое преступление есть протест против ненормальности социального устройства — и только, и ничего больше, и никаких причин больше. Все у них потому, возмущался Разумихин,«что» среда заела«, — и ничего больше! Любимая фраза! Отсюда прямо, что если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, так как не для чего будет протестовать, и все в один миг станут праведными. Натура не берется в расчет, натура изгоняется, натуры не полагается!»
Вот и Чикатило натуру, самого себя в расчет не берет. Заглядывать в себя не собирается. Может, он себя, подобно Раскольникову, к «великим» приобщил? Как и Родион, возомнил, что имеет право на убийства? Не причастность ли к«необыкновенным» Чикатило 12 лет себе и обществу доказывал?
— Я талантлив, гениален, — бубнит он, — я единственный из деревенских, кто при поступлении в МГУ на пятерки экзамены сдал. Моя мечта была стать партийным деятелем такого масштаба, как Сталин. Я, когда Сталин умер, даже в Москву на похороны ездил. Плакал по вождю. Я бы и стал крупной фигурой, но меня затравили, загоняли, не дали раскрыться.
Страница 1 из 2
