Зверь по фамилии Чикатило

— Представьте на минуту, — перебиваю, — случилось невозможное — вас выпустили на свободу. Вас никто не знает, от вас в ужасе никто не шарахается. Вы снова бы начали убивать, насиловать или смогли бы совладать с собой?

— Пусть меня выбросят в тайгу. Туда, где никого нет. Я бы, как Лыковы, стал жить в полной изоляции. Картошку бы стал выращивать. Если меня никто не будет унижать, травить, у меня злость спадет.

Его надо, видите ли, забросить в безлюдную тайгу, там он станет тихим паинькой. А если на одинокий огонек кто-то случайно забредет? Что тогда?

— Почему вы творили этот ужас? — в который раз спрашиваю я. — В Вас вселялся зверь? Как это обычно случалось? Рассказывают, что вы, как правило, убивали в дождь. Почему?

В ответ молчание.

— Это была разрядка?

— Да, да, это была разрядка, — с готовностью подхватывает он. — Это была психическая разрядка от этой развращенной жизни. Жизнь меня вытеснила в лесополосу.

— Вы называете себя импотентом, но откуда у вас дети?

— У меня не было с женой полноценных половых отношений. Она терпела над собой насилие — вот и все.

— Не хотелось ли вам проделать со своими детьми то, что проделывали с чужими? Растерзать, убить их?

— Я своих детей и не видел. Командировки на Урал по три-четыре месяца измучили меня. Сидел там голодный, гонимый всеми, — снова завел свою любимую пластинку Чикатило.

О чем говорить с ним? Он ничего не хочет объяснять. Попробуй разберись, где у него правда, а где — вымысел. О чем бы ни шел разговор, он сводился к одному и тому же: замучили его в конец, командировки, директор грозил «яйца оторвать» — злосчастная, словом жизнь. В глазах ни слезинки, они сухие, словно искусственные.

— Верите в Бога?

— Да.

— Молитесь?

— Да, молюсь. Каждый день молюсь.

— О чем просите Бога?

— Я благодарю его за то, что он есть, что так мудро устроена природа: реки, горы, небо.

— Как отнеслись к тому, что Вас приговорили к смерти?

— Спокойно. Я, когда в молодости вешался, побывал уже на том свете.

— На аппетит не жалуетесь?

— Нет.

— Верите в бессмертие?

— Да.

— Раз вы бессмертны, значит, вы всегда будете с нами?

— Да, раз существует бессмертие, то и я буду.

— И куда же дорога будет определена — в ад или рай?

— Я в раю и аду одновременно буду.

В глазах, до того безразличных, вспыхивает фонариком фанатичный огонь. Вот он, источник чикатиловского самообладания! Напрасно ждать исповеди от того, кто вознамерился жить вечно, для кого ад и рай — малина…

— Я не умру, — упрямо повторяет он. Демонстрируя «величие духа», Чикатило на прощание показывает свое любимое физическое упражнение — борцовский мостик. Ногами Чикатило упирается в нары, а затылком, изогнув грудь, — в заправленную одеялом кровать. Руки поднимает к потолку. Униформа сбивается, открывая его мощный пресс. К лицу приливает кровь, оно становится красным, почти багровым.

— Минуту простоите? — беспрерывно щелкая фотоаппаратом, озабоченно спрашивает фотокорреспондент.

— Простою, — тяжело дыша, отвечает он.

— Почему вы убивали людей? Натура требовала этого? — спрашиваю в надежде хоть под конец что-то услышать новое.

Продолжая держать мостик, Чикатило мычит что-то нечленораздельное.

— Неужели вам никого из убитых не было жаль? Хотя бы одного. Если да, почему?

В ответ — сдавленный стон, похожий звериный рык. Зверь он и есть зверь. Даже если он носит человеческую фамилию и верит в вечную жизнь…