Уже к середине первого дня Чикатило впервые в жизни рассказал о том, что с ним происходило, как это начиналось, как случилось первое убийство, как это мучило его…
Добавить в моё избранное
12 мин, 35 сек 16522
Вечером, завершая работу, я высказан свою точку зрения, сказав, что считаю все случившееся болезненным расстройством (об этом я сказал тогда же Костоеву, в своей точке зрения убежден и сейчас). Тогда же обещал, что если суд сочтет необходимым прибегнуть к моей помощи, я постараюсь и в суде объяснить механизм поломки его мозга и психики. Обещал выполнить его просьбу и объяснить все это членам его семьи, которые также являются жертвами его преступления, только незарегистрированными. А семья — одно из немногих, чем по-настоящему дорожил Чикатило. Я был свидетелем того, как он плакал, получив 30 ноября первую записку от жены. Рыдая, он искренне сокрушался от того, что причинил столько горя своим близким. Эта работа помогла ему преодолеть внутренние психологические препоны, и со следующего дня, насколько мне известно, он начал сотрудничать со следствием. Однако это сотрудничество не было беспредельным. Возникала необходимость в обсуждении принципиально новых, необычных явлений, и он опять замыкался. Например, когда следствие дошло до выяснения судьбы пропадавших вырезанных органов. Сразу хочу высказать убеждение: Чикатило не уклонялся от сотрудничества со следствием, во всяком случае, по тем проблемам, в решении которых участвовал я. Здесь препоны иного, психологического свойства, лежащие внутри него самого.
Таким образом, в последующем еще не раз я привлекался к рабою с Андреем Романовичем — когда на день, когда на полдня, каждый раз, когда следователь сталкивался с непреодолимыми для него психологическими трудностями, блокировавшими дальнейший ход следствия. Так, 30 ноября официально было оформлено постановление о привлечении меня в качестве специалиста, и в тот день мы работали вначале, но недолго, втроем, потом опять наедине. Работа продолжилась 13 декабря, когда я был вызван официально, через ректорат. В этот день решались вопросы развития криминального сексуального поведения, его возникновения, что было очень важно для следствия. Еще одной из задач на этот день было выяснение смысла повреждений и судьба удаляемых органов. Использование специальных знаний и методов и на этот раз помогло Чикатило преодолеть себя и впервые в своей жизни рассказать о том, чего не мог поведать не только следователю, но и избегал вспоминать сам. Путь был проторен, Чикатило психологически подготовлен и в последующем начал продуктивную работу со следователем и по этой тематике. Передаю суду копию моих записей того дня.
День 18 января был посвящен, по заданию следователя, анализу и выявлению легенды, которая обеспечивала ему беспрепятственную проводку жертв от места контакта с ними до места происшествия. Копию этих записей передаю суду.
Был еще один день — 25 января, но часть записей, сделанных югда, не сохранилась, думаю, что они остались у Костоева. Дело в том, что я не имел права выносить эти записи из кабинета, они хранились у Костоева в сейфе Управления КГБ, где он наедине работал с Чикатило. Лишь в последующем я смог их вернуть, а то сегодня, боюсь, мне нечем бы было доказать правдивость своих слов.
Необходимо отметить, что в процессе этой работы мною, как специалистом, давались советы Костоеву по психологическим особенностям ведения следствия, подхода к обвиняемому. И это тоже задачи специалиста в уголовном деле. Так, например, была показана возможность использования письменной продукции. Например, задания по типу «сочинение на заданную тему». Одну из сохранившихся у меня нопий передаю суду как пример такого подхода. На второй странице можно обнаружить весьма важные доказательства следственно-оперативной значимости подобной работы.
По персональному приглашению директора института им. Сербского я участвовал в конференции, обсуждавшей клинические и судебно-психиатрические вопросы по Чикатило. Там выступил и я. Обсуждать вопрос экспертизы в качестве свидетеля не намерен. Но как специалист скажу, что она в суде необходима. Никто не уполномочивал меня давать суду советы, но, если можно, я бы предложил независимую экспертизу в составе трех человек: представители института им. Сербского, например, ведущего специалиста по судебной патосексологии А. А. Ткаченко, он, кстати, был и членом экспертной комиссии по Чикатило; заслуженного деятеля науки, профессора А. Е. Личко (Ленинград), крупнейшего специалиста по той патологии, которая выявлена у Чикатило, и, если бы не возражали, меня, ибо я единственный, кто проводил анализ случая не по тем материалам, которые готовило следствие, а лично делал выборку необходимых дли психиатра фактов по материалам дел. Если формула «праrтика — критерий истины» остается верной, а портрет, созданный мной, не фикция, то суд имеет бесспорное доказательство моего профессионального уровня и знания предмета обсуждения.
С начала суда, и даже еще за некоторое время до него начало происходить что-то не совсем понятное. Прогнозируи возможный вариант развития ситуации как психиатр и психолог, я через печать предостерегал: «Не дай Бог, если участники огромной коллективной работы станут тянуть одеяло каждый на себя.
Таким образом, в последующем еще не раз я привлекался к рабою с Андреем Романовичем — когда на день, когда на полдня, каждый раз, когда следователь сталкивался с непреодолимыми для него психологическими трудностями, блокировавшими дальнейший ход следствия. Так, 30 ноября официально было оформлено постановление о привлечении меня в качестве специалиста, и в тот день мы работали вначале, но недолго, втроем, потом опять наедине. Работа продолжилась 13 декабря, когда я был вызван официально, через ректорат. В этот день решались вопросы развития криминального сексуального поведения, его возникновения, что было очень важно для следствия. Еще одной из задач на этот день было выяснение смысла повреждений и судьба удаляемых органов. Использование специальных знаний и методов и на этот раз помогло Чикатило преодолеть себя и впервые в своей жизни рассказать о том, чего не мог поведать не только следователю, но и избегал вспоминать сам. Путь был проторен, Чикатило психологически подготовлен и в последующем начал продуктивную работу со следователем и по этой тематике. Передаю суду копию моих записей того дня.
День 18 января был посвящен, по заданию следователя, анализу и выявлению легенды, которая обеспечивала ему беспрепятственную проводку жертв от места контакта с ними до места происшествия. Копию этих записей передаю суду.
Был еще один день — 25 января, но часть записей, сделанных югда, не сохранилась, думаю, что они остались у Костоева. Дело в том, что я не имел права выносить эти записи из кабинета, они хранились у Костоева в сейфе Управления КГБ, где он наедине работал с Чикатило. Лишь в последующем я смог их вернуть, а то сегодня, боюсь, мне нечем бы было доказать правдивость своих слов.
Необходимо отметить, что в процессе этой работы мною, как специалистом, давались советы Костоеву по психологическим особенностям ведения следствия, подхода к обвиняемому. И это тоже задачи специалиста в уголовном деле. Так, например, была показана возможность использования письменной продукции. Например, задания по типу «сочинение на заданную тему». Одну из сохранившихся у меня нопий передаю суду как пример такого подхода. На второй странице можно обнаружить весьма важные доказательства следственно-оперативной значимости подобной работы.
По персональному приглашению директора института им. Сербского я участвовал в конференции, обсуждавшей клинические и судебно-психиатрические вопросы по Чикатило. Там выступил и я. Обсуждать вопрос экспертизы в качестве свидетеля не намерен. Но как специалист скажу, что она в суде необходима. Никто не уполномочивал меня давать суду советы, но, если можно, я бы предложил независимую экспертизу в составе трех человек: представители института им. Сербского, например, ведущего специалиста по судебной патосексологии А. А. Ткаченко, он, кстати, был и членом экспертной комиссии по Чикатило; заслуженного деятеля науки, профессора А. Е. Личко (Ленинград), крупнейшего специалиста по той патологии, которая выявлена у Чикатило, и, если бы не возражали, меня, ибо я единственный, кто проводил анализ случая не по тем материалам, которые готовило следствие, а лично делал выборку необходимых дли психиатра фактов по материалам дел. Если формула «праrтика — критерий истины» остается верной, а портрет, созданный мной, не фикция, то суд имеет бесспорное доказательство моего профессионального уровня и знания предмета обсуждения.
С начала суда, и даже еще за некоторое время до него начало происходить что-то не совсем понятное. Прогнозируи возможный вариант развития ситуации как психиатр и психолог, я через печать предостерегал: «Не дай Бог, если участники огромной коллективной работы станут тянуть одеяло каждый на себя.
Страница 2 из 4
