Около села текла речка. Делала это спокойно и размеренно, из года в год по одному и тому же руслу со дня в день, из века в век, со дня основания деревни, а то и вовсе со времен сотворения мира.
Добавить в моё избранное
26 мин, 34 сек 19673
Жалобно просили покушать.
Ошибкой Матушки было то, что она стала раздавать хлеб. Если бы запасы спрятала так, чтоб свои не догадывались, сколько зерна осталось… Если б посылала послушниц по ближним селам и городкам просить подаяния, глядишь бы — обошлось… А так, раздала хлеб, который был совсем не лишним. Накормить удалось всех, но отнюдь не досыта. Повторить подвиг Христа с пятью хлебами не получилось.
Но по окрестностям пошел слух: в женском монастыре хлеба так много, что раздают просящим.
И уже через пару дней возле ворот появились сотни голодных.
— Кипятка им на головы надо, окаянным… — посоветовала монашка-келарша, бабка ушлая.
— Не сметь! — распорядилась игуменья. — Ибо каждый из них — богоносец.
Келарша пожала плечами, но нашла два казана побольше, велела натаскать под них дров да воды.
Матушка же ополовинила порции послушниц и монахинь.
— Будем жить молитвой да постом, станем питаться снытью… Господь нас не оставит…
Но стало ясно: даже если раздать весь хлеб — хватит не всем.
Ворота открывать не решились, со стены спустили корзины наполненные снедью.
Предосторожность оказалась нелишней: вокруг еды нищие тут же подрались. Блеснули ножи: на хлеб упала чья-то кровь. Это не помешало съесть его до крошки.
И что самое досадное, покончив с подаянием — нищие не стали уходить, а расположились недалеко от ворот. Когда стало темнеть, часть все же двинулись в брошенную деревню, оставшиеся разожгли костер.
В монастырских кельях той ночью спалось плохо: нищие напоминали о себе стенанием и плачем. Утром они ушли в деревню, оттуда появились выспавшаяся смена, коя по приходу тоже начала рыдать и просить хлеба.
Матушка взошла на стену. Толпа затихла, ожидая подаяния. Но вместо этого услыгшали:
— Хлеба больше нету… Идите с Богом…
Ответом ей был новый стон, громкий, почти звериный:
— Отпирай ворота! Мы проверим!
— Да врет она все! Сами на зерне, поди, сидят! А народ православный от голода дохнет!
— Мы будем молиться за вас, — сообщила матушка голодающим.
— Дай лучше нам пожрать, стерва!
Не говоря более ни слова, игуменья спустилась во двор. Келарьша велела Варьке разжечь под казанами огонь. Настоятельница прошла мимо, приказ не подтвердив, но и не отменив.
— Что будет… Что будет… — бормотала испуганная девчонка.
— А ничего не будет, — успокаивала келарьша послушницу. — Постоят, да пойдут по Руси. А не пойдут — тут и помрут. Морозы посильнее ударят — никого не станет…
-//-
Хотя вечером светило солнце, вечером, уже в темноте ветер незаметно натаскал облака. Ближе к полуночи громыхнуло. Тяжелые капли упали на монастырскую крышу.
Пошел настоящий ливень. Гром грохотал так часто, что порой сливался в сплошной гул.
Варьке не спалось. Казалось: пока она тут лежит, конец света, о котором говорил юродивый, уже во всю наступает.
В краткие моменты тишины, Варька прислушивалась: не слышно ли нищих. Но голосов не было слышно. Не то, голодранцы ушли спасться от непогоды, не то просто решили, что гром им не перекричать.
Только послушнице казалось: за стенами все умерло.
Она отгоняла эти мысли: разве может быть конец света без ангельских труб, знаков на небе?
Просто мир затаился. Варька снова вспоминала про убогих за стенами. Думала, как им холодно, голодно. И от этих мыслей самой отчего-то становилось теплее.
Наконец, Варька засыпала…
-//-
По пьяной кривой дороге через ранее утро ехали трое казаков.
Всадник справа со скуки грыз семечки. Едущий слева и чуть сзади дремал в седле.
Третий как раз рассказывал какую-то побасенку:
— Значит, повелел царь его постричь в монахи, а не то — смерть. Старикашку в храм, батюшка за ножницы… Еще, как назло, новообретенный лысоват… И угораздило его во время пострижения ляпнуть, мол, клобук к голове не гвоздями прибит. А это услыхал Басманов и говорит, мол, это хорошо, что ты про гвозди вспомнил. И уже своим подручным: дескать, метнитесь кабанчиком на кузню за гвоздями и молотком…
Лузгавший семечки негромко хохотнул, дремающий просто зевнул. Зато сам рассказчик зашелся в громком смехе, от которого с придорожной сосны спорхнула сорока.
— А то еще был случай: семья покушала грибков и все «сели в сани»! Собрались родственники да соседи и на поминках теми же грибками стали закусывать! Одними похоронами дело не закончилось!
Громкий смех, говор и цокот копыт ветер нес лесом далеко.
И полдюжины нищих услышали их издалека.
Холопы отправились в лес искать грибы, которые вроде бы должны были бы полезть после дождя, ягоды, орехи, хоть заячью капусту — что угодно, лишь бы поесть. Но вся их добыча сводилась к трем сыроегам, съеденным на месте.
Ошибкой Матушки было то, что она стала раздавать хлеб. Если бы запасы спрятала так, чтоб свои не догадывались, сколько зерна осталось… Если б посылала послушниц по ближним селам и городкам просить подаяния, глядишь бы — обошлось… А так, раздала хлеб, который был совсем не лишним. Накормить удалось всех, но отнюдь не досыта. Повторить подвиг Христа с пятью хлебами не получилось.
Но по окрестностям пошел слух: в женском монастыре хлеба так много, что раздают просящим.
И уже через пару дней возле ворот появились сотни голодных.
— Кипятка им на головы надо, окаянным… — посоветовала монашка-келарша, бабка ушлая.
— Не сметь! — распорядилась игуменья. — Ибо каждый из них — богоносец.
Келарша пожала плечами, но нашла два казана побольше, велела натаскать под них дров да воды.
Матушка же ополовинила порции послушниц и монахинь.
— Будем жить молитвой да постом, станем питаться снытью… Господь нас не оставит…
Но стало ясно: даже если раздать весь хлеб — хватит не всем.
Ворота открывать не решились, со стены спустили корзины наполненные снедью.
Предосторожность оказалась нелишней: вокруг еды нищие тут же подрались. Блеснули ножи: на хлеб упала чья-то кровь. Это не помешало съесть его до крошки.
И что самое досадное, покончив с подаянием — нищие не стали уходить, а расположились недалеко от ворот. Когда стало темнеть, часть все же двинулись в брошенную деревню, оставшиеся разожгли костер.
В монастырских кельях той ночью спалось плохо: нищие напоминали о себе стенанием и плачем. Утром они ушли в деревню, оттуда появились выспавшаяся смена, коя по приходу тоже начала рыдать и просить хлеба.
Матушка взошла на стену. Толпа затихла, ожидая подаяния. Но вместо этого услыгшали:
— Хлеба больше нету… Идите с Богом…
Ответом ей был новый стон, громкий, почти звериный:
— Отпирай ворота! Мы проверим!
— Да врет она все! Сами на зерне, поди, сидят! А народ православный от голода дохнет!
— Мы будем молиться за вас, — сообщила матушка голодающим.
— Дай лучше нам пожрать, стерва!
Не говоря более ни слова, игуменья спустилась во двор. Келарьша велела Варьке разжечь под казанами огонь. Настоятельница прошла мимо, приказ не подтвердив, но и не отменив.
— Что будет… Что будет… — бормотала испуганная девчонка.
— А ничего не будет, — успокаивала келарьша послушницу. — Постоят, да пойдут по Руси. А не пойдут — тут и помрут. Морозы посильнее ударят — никого не станет…
-//-
Хотя вечером светило солнце, вечером, уже в темноте ветер незаметно натаскал облака. Ближе к полуночи громыхнуло. Тяжелые капли упали на монастырскую крышу.
Пошел настоящий ливень. Гром грохотал так часто, что порой сливался в сплошной гул.
Варьке не спалось. Казалось: пока она тут лежит, конец света, о котором говорил юродивый, уже во всю наступает.
В краткие моменты тишины, Варька прислушивалась: не слышно ли нищих. Но голосов не было слышно. Не то, голодранцы ушли спасться от непогоды, не то просто решили, что гром им не перекричать.
Только послушнице казалось: за стенами все умерло.
Она отгоняла эти мысли: разве может быть конец света без ангельских труб, знаков на небе?
Просто мир затаился. Варька снова вспоминала про убогих за стенами. Думала, как им холодно, голодно. И от этих мыслей самой отчего-то становилось теплее.
Наконец, Варька засыпала…
-//-
По пьяной кривой дороге через ранее утро ехали трое казаков.
Всадник справа со скуки грыз семечки. Едущий слева и чуть сзади дремал в седле.
Третий как раз рассказывал какую-то побасенку:
— Значит, повелел царь его постричь в монахи, а не то — смерть. Старикашку в храм, батюшка за ножницы… Еще, как назло, новообретенный лысоват… И угораздило его во время пострижения ляпнуть, мол, клобук к голове не гвоздями прибит. А это услыхал Басманов и говорит, мол, это хорошо, что ты про гвозди вспомнил. И уже своим подручным: дескать, метнитесь кабанчиком на кузню за гвоздями и молотком…
Лузгавший семечки негромко хохотнул, дремающий просто зевнул. Зато сам рассказчик зашелся в громком смехе, от которого с придорожной сосны спорхнула сорока.
— А то еще был случай: семья покушала грибков и все «сели в сани»! Собрались родственники да соседи и на поминках теми же грибками стали закусывать! Одними похоронами дело не закончилось!
Громкий смех, говор и цокот копыт ветер нес лесом далеко.
И полдюжины нищих услышали их издалека.
Холопы отправились в лес искать грибы, которые вроде бы должны были бы полезть после дождя, ягоды, орехи, хоть заячью капусту — что угодно, лишь бы поесть. Но вся их добыча сводилась к трем сыроегам, съеденным на месте.
Страница 2 из 8
