Выстуженный декабрьскими заморозками, продуваемый северными ветрами, город укутался снегом, как ватным одеялом. Город укрылся мраком, как шерстяным покрывалом. Город спит. Улицы его пустынны и безмолвны. Ледяной ветер и хороводы снежной крупы правят бал на изогнутых брусчатых улочках.
Добавить в моё избранное
25 мин, 20 сек 16203
Человек бежит через мост, бежит по улицам, мимо призрачно отсвечивающих газовых фонарей. Он спотыкается, запыхался, из глотки вырываются хрипы.
Пара полицейских на углу выплывает навстречу из снега и мрака — будто спасительный мираж.
— Умоляю вас… Помогите!… Помо-о-о…
Удивленные полицейские обступают его, берут под руку, что-то спрашивают… Но вместо ответов человек только хрипит, только жадно глотает морозный воздух. Распахивает рот, как выброшенная на берег рыба. Поминутно оглядывается. Пока не видит то, что так боялся увидеть:
— Это он, он… Боже, он!
Он приближается. Неспешной походкой выходит из-за угла. Каблуки начищенных до блеска штиблет звонко постукивают по мостовой.
На нем черный плащ с пелериной, подбитой серебристым мехом. Из-под плаща выглядывает алый жилет. Из-под капюшона — застывшая улыбка античной комедийной маски. Два черных провала глаз и изгиб утрированной улыбки.
— Кто твой любимый писатель? — спрашивает приглушенный маской голос.
— Эй, парень, — кладя руку на эфес сабли, распрямляется один из полицейских. — Ну-ка… покажи руки?
Второй полицейский поднимает повыше фонарь, щурится.
В отсветах фонаря видно, как из рукава плаща незнакомца выскальзывает нечто вроде узкой треугольной стрелы, которая указывает прямо на полицейских.
Гарпун. Острый, зазубренный и ржавый.
— Я спросил… Кто твой любимый писатель?
Крик тонет в стылом сумраке. Мешается с галочьим граем, хлопаньем крыльев вспугнутой с крыш и ветвей птичьей стаи.
Свежий снежный покров на камнях мостовой вбирает алые брызги крови.
Белые хороводы, торжественно и чинно падающие сверху вниз, укрывают следы.
— Кавка?!
Франек смотрит прямо перед собой — на выкрашенную в унылый болотный цвет стену, сохранившую отпечаток пятерни небрежного маляра.
Франек не знает, что ответить.
— Хотите сказать, это ваша настоящая фамилия? — строго переспрашивает инспектор Гольц. — Кавка?
Гольц являет собой то, что воплощается в чеканных словах «истинный германский дух». Рачьи глаза навыкате, подкрученные сивые усы, залысый лоб. Мундир ему к лицу.
— Да.
— Прямо говоря, думал это что-то вроде этих ваших писательских…
— Псевдонимов, — мягко подсказывает инспектор Ружичков.
У Ружичкова ласковая улыбка крестьянского увальня, длинные белесые ресницы, малиновые щеки и едва наметившийся пух на том месте, где положено быть усам. К шитому воротнику мундира пристала сахарная пудра.
— Значит, эта ваша рукопись… В руки к покойному редактору Коблиге попала в ночь убийства?
— Да. Ведь я уже рассказывал. Мы познакомились на литературном вечере у нашего общего друга…
— У господина Блума, если не изменяет память?
— Да, у Блума. Я часто бываю у него. Единственное, можно сказать, место, кроме конторы, где я служу, куда я выбираюсь. Понимаете, здоровье не позволяет мне…
— Вы женаты, Франек? — дружелюбно спрашивает Ружичков, щепотью пригладив то, что располагается у него на месте усов. — Позволите, я буду называть вас Франек? По-простому. Мы же просто беседуем, в конце концов.
— Нет, не женат. Я помолвлен. Но не вполне понимаю, какое это имеет отношение к делу?
— Как знать, — скрипит Гольц. — Значит, вы ранее сотрудничали с этим журналом, в котором внештатно работал покойный? «Гиперион», верно?
— Все верно.
— Под своей настоящей фамилией? — с некоторым удивлением Гольц подпирает подбородок карандашом.
— Да. А что, собств…
— Проверим, — Гольц встает, скрежещет стулом по паркету. — Прямо говоря, мы все проверим.
— Извините моего коллегу, — мягко говорит Ружичков, когда тот выходит. — По правде сказать, он не особо расположен к людям творческих профессий. Жена его, месяц тому, как бежала с цирковым акробатом.
Ружичков по-приятельски подмигивает. В глазах его появляется маслянистый, будто хмельной отблеск.
— Не вполне понимаю, какая тут связь…
— Прошу извинить, — Ружичков меняется лицом, как бы трезвея. — Служба!
— Могу ли я получить мою рукопись?
— Папка с рукописью приобщена к делу, как улика. И, между нами говоря, на вашем месте я бы не стал этого делать… Настаивать на ее возвращении.
— Отчего же, позвольте полюбопытствовать?
— Вся эта кровь, — блестит глазами Ружичков. — Вы не поверите, сколько в этих троих оказалось крови. Этот чертов псих, то есть, я хочу сказать, преступник… выпотрошил их, ну просто как каких-то рыб! А вашего знакомого, этого Коблигу, вообразите, он взял и подвесил на фонаре прямо на его собственных…
— Послушайте, Ружичков. Честно говоря, мне нездоровится. Весь этот разговор…
— Понимаю, — вновь меняясь лицом, говорит Ружичков. — Но прошу извинить… служба!
Пара полицейских на углу выплывает навстречу из снега и мрака — будто спасительный мираж.
— Умоляю вас… Помогите!… Помо-о-о…
Удивленные полицейские обступают его, берут под руку, что-то спрашивают… Но вместо ответов человек только хрипит, только жадно глотает морозный воздух. Распахивает рот, как выброшенная на берег рыба. Поминутно оглядывается. Пока не видит то, что так боялся увидеть:
— Это он, он… Боже, он!
Он приближается. Неспешной походкой выходит из-за угла. Каблуки начищенных до блеска штиблет звонко постукивают по мостовой.
На нем черный плащ с пелериной, подбитой серебристым мехом. Из-под плаща выглядывает алый жилет. Из-под капюшона — застывшая улыбка античной комедийной маски. Два черных провала глаз и изгиб утрированной улыбки.
— Кто твой любимый писатель? — спрашивает приглушенный маской голос.
— Эй, парень, — кладя руку на эфес сабли, распрямляется один из полицейских. — Ну-ка… покажи руки?
Второй полицейский поднимает повыше фонарь, щурится.
В отсветах фонаря видно, как из рукава плаща незнакомца выскальзывает нечто вроде узкой треугольной стрелы, которая указывает прямо на полицейских.
Гарпун. Острый, зазубренный и ржавый.
— Я спросил… Кто твой любимый писатель?
Крик тонет в стылом сумраке. Мешается с галочьим граем, хлопаньем крыльев вспугнутой с крыш и ветвей птичьей стаи.
Свежий снежный покров на камнях мостовой вбирает алые брызги крови.
Белые хороводы, торжественно и чинно падающие сверху вниз, укрывают следы.
— Кавка?!
Франек смотрит прямо перед собой — на выкрашенную в унылый болотный цвет стену, сохранившую отпечаток пятерни небрежного маляра.
Франек не знает, что ответить.
— Хотите сказать, это ваша настоящая фамилия? — строго переспрашивает инспектор Гольц. — Кавка?
Гольц являет собой то, что воплощается в чеканных словах «истинный германский дух». Рачьи глаза навыкате, подкрученные сивые усы, залысый лоб. Мундир ему к лицу.
— Да.
— Прямо говоря, думал это что-то вроде этих ваших писательских…
— Псевдонимов, — мягко подсказывает инспектор Ружичков.
У Ружичкова ласковая улыбка крестьянского увальня, длинные белесые ресницы, малиновые щеки и едва наметившийся пух на том месте, где положено быть усам. К шитому воротнику мундира пристала сахарная пудра.
— Значит, эта ваша рукопись… В руки к покойному редактору Коблиге попала в ночь убийства?
— Да. Ведь я уже рассказывал. Мы познакомились на литературном вечере у нашего общего друга…
— У господина Блума, если не изменяет память?
— Да, у Блума. Я часто бываю у него. Единственное, можно сказать, место, кроме конторы, где я служу, куда я выбираюсь. Понимаете, здоровье не позволяет мне…
— Вы женаты, Франек? — дружелюбно спрашивает Ружичков, щепотью пригладив то, что располагается у него на месте усов. — Позволите, я буду называть вас Франек? По-простому. Мы же просто беседуем, в конце концов.
— Нет, не женат. Я помолвлен. Но не вполне понимаю, какое это имеет отношение к делу?
— Как знать, — скрипит Гольц. — Значит, вы ранее сотрудничали с этим журналом, в котором внештатно работал покойный? «Гиперион», верно?
— Все верно.
— Под своей настоящей фамилией? — с некоторым удивлением Гольц подпирает подбородок карандашом.
— Да. А что, собств…
— Проверим, — Гольц встает, скрежещет стулом по паркету. — Прямо говоря, мы все проверим.
— Извините моего коллегу, — мягко говорит Ружичков, когда тот выходит. — По правде сказать, он не особо расположен к людям творческих профессий. Жена его, месяц тому, как бежала с цирковым акробатом.
Ружичков по-приятельски подмигивает. В глазах его появляется маслянистый, будто хмельной отблеск.
— Не вполне понимаю, какая тут связь…
— Прошу извинить, — Ружичков меняется лицом, как бы трезвея. — Служба!
— Могу ли я получить мою рукопись?
— Папка с рукописью приобщена к делу, как улика. И, между нами говоря, на вашем месте я бы не стал этого делать… Настаивать на ее возвращении.
— Отчего же, позвольте полюбопытствовать?
— Вся эта кровь, — блестит глазами Ружичков. — Вы не поверите, сколько в этих троих оказалось крови. Этот чертов псих, то есть, я хочу сказать, преступник… выпотрошил их, ну просто как каких-то рыб! А вашего знакомого, этого Коблигу, вообразите, он взял и подвесил на фонаре прямо на его собственных…
— Послушайте, Ружичков. Честно говоря, мне нездоровится. Весь этот разговор…
— Понимаю, — вновь меняясь лицом, говорит Ружичков. — Но прошу извинить… служба!
Страница 1 из 8
