Выстуженный декабрьскими заморозками, продуваемый северными ветрами, город укутался снегом, как ватным одеялом. Город укрылся мраком, как шерстяным покрывалом. Город спит. Улицы его пустынны и безмолвны. Ледяной ветер и хороводы снежной крупы правят бал на изогнутых брусчатых улочках.
Добавить в моё избранное
25 мин, 20 сек 16204
— Что этим ищейкам имперским понадобилось от тебя? — спрашивает Макс.
У него взъерошенная шевелюра цвета вороного крыла, круглые очки и аккуратные усики квадратом. Одежда его всегда в беспорядке, а мысли дерзки.
Спрятав руки в карманы пальто, они с Франеком плечом к плечу бредут между припорошенных снегом камней старого еврейского кладбища. Не лучшее место для прогулок, но Макс консервативен в предпочтениях. Он без ума от кладбищ. Говорит, что они настраивают его на философский лад.
— Все дело в рукописи, которую я передал Коблиге в тот злосчастный вечер. Ее нашли на месте преступления. Всю в крови, Господи…
— Ох, Франек, зря ты с ним связался.
— Что, прости?
— Я имею в виду Коблигу. Как ему удалось убедить тебя, ума не приложу… Небось, наобещал золотых гор?
— Вовсе нет. Но сказал, что его знакомые в Берлине…
— О покойниках хорошо или никак… Но, знаешь, он был тот еще мерзавец, этот Коблига! Одно время ходили слухи, что под собственной фамилией издал сборник стихов одного провинциального учителя, а когда тот попытался… Впрочем, неважно. Теперь это уже неважно.
— Каким бы он не был мерзавцем, но… такая ужасная участь! Кто заслужил такое? Это просто дико, в конце концов! Кому могло даже в голову придти…
Макс пожимает плечами:
— Мало ли у зла причин? Зависть, похоть, корыстолюбие, гнев… Хороший повод порассуждать о корнях зла, между прочим.
— Зло? Оно может соблазнить человека, может привлечь… Но зло не может стать человеком. Только это я знаю. А то, о чем говорили мне эти полицейские…
— Почему-то это напоминает мне наш разговор про воображаемый круг. Помнишь?
— Круг, очертивший мою жизнь. Будто прочерченный магическим мелом. И взаимодействие с людьми за пределами этого круга, будто через прозрачный барьер…
— Если бы только ты заставлял себя иногда переступать через этот круг, Франек!
— Макс, по правде сказать, я и сам не знаю, чего боюсь больше. Того, что если круг будет разомкнут, в прореху хлынет наружная тьма? Или того, что я сам выпущу наружу из этих воображаемых пределов…
— Вот вопрос… — Макс останавливается, выуживает из кармана портсигар. — … ответ на который я и сам хотел бы знать… Сигарету? Хе-хе.
— Твоя шутка приелась. Сигарету? Ты бы еще предложил мне вина!
— Или мяса… Или чая! Или… шоколада?!
— Ох, да ну тебя, Макс.
Скованные льдом извилистые брусчатые улочки. Изломанные руки-ветви парковых деревьев. Припорошенные снегом кровли и острые соборные шпили. Тусклые огоньки окон.
Город будто ждет.
Город застыл в ожидании пира. И если я остановлюсь теперь — пира не будет.
Я должен быть здесь, в ночи, оставаясь бдящим.
Когда начинается пир — появляюсь я.
Там где маски и безумные чумные пляски — там я.
Но иногда нет.
Потому что я должен оставаться во тьме. Бдящим.
Смотреть, наблюдать, бежать, лететь, дышать, спать… Нет, я не могу спать.
Вы спите. Я бодрствую.
Я не сплю. Я не моргаю.
Я птица? Зверь? Нет, я насекомое с тысячью ног и тысячью жал.
Я жук.
Жук ли?
Да. Я человек-насекомое. Я Чарли Криторз.
В коридоре страховой конторы Франека перехватывает Гутфрейнд, его коллега по отделу. Атлетически сложенный, безукоризненно одетый, с превосходными белыми зубами. Типаж «завидный жених», успешно используемый в газетных рекламах.
— Эй, Франек, слышал новый анекдот?! Медведь идет по лесу, вдруг видит…
На том конце коридора возникает массивная туша господина Маржака, начальника отдела.
Гутфрейнд замолкает на полуслове. Будто даже становится меньше ростом.
Маржак, жестом одновременно благосклонным, угрожающим и величественным указывает на них пальцем поочередно, затем сгибает его и манит, мол, вы оба, ко мне в кабинет.
Пока подчиненные с постными и почтительными лицами ждут напротив стола, Маржак нацепляет очки на мясистый пористый нос, слюнявит палец. Шелестит страницами ведомости. Берет одну канцелярскую папку, раскрывает, пробегает взглядом. Закрывает. Кладет поверх нее другую. Раскрывает, листает, рассматривает. Закрывает.
Наконец, начальник изрекает сквозь занавесь обвислых моржовых усов:
— Гутфрейнд, что там у вас с этим, как бишь его, Прейслером? Он что там, опять угрожает судом?
— Господин Маржак, этот Прейслер, он совершенно ополоумел, по правде говоря! Я прямо и не знал, как от него отделаться. То есть, я хочу сказать, с ним произошло страшное горе. Да. Но мы — мы всего лишь страховое общество, в конце концов! Это ведь не мы его запихивали в этот прокатный пресс! Верно ведь, Франек?
— Честно говоря, не знаю, о чем идет речь.
— Ну да, — пыхтит Маржак. — Ну да… Разумеется, работа вас совсем не занимает, Франек.
У него взъерошенная шевелюра цвета вороного крыла, круглые очки и аккуратные усики квадратом. Одежда его всегда в беспорядке, а мысли дерзки.
Спрятав руки в карманы пальто, они с Франеком плечом к плечу бредут между припорошенных снегом камней старого еврейского кладбища. Не лучшее место для прогулок, но Макс консервативен в предпочтениях. Он без ума от кладбищ. Говорит, что они настраивают его на философский лад.
— Все дело в рукописи, которую я передал Коблиге в тот злосчастный вечер. Ее нашли на месте преступления. Всю в крови, Господи…
— Ох, Франек, зря ты с ним связался.
— Что, прости?
— Я имею в виду Коблигу. Как ему удалось убедить тебя, ума не приложу… Небось, наобещал золотых гор?
— Вовсе нет. Но сказал, что его знакомые в Берлине…
— О покойниках хорошо или никак… Но, знаешь, он был тот еще мерзавец, этот Коблига! Одно время ходили слухи, что под собственной фамилией издал сборник стихов одного провинциального учителя, а когда тот попытался… Впрочем, неважно. Теперь это уже неважно.
— Каким бы он не был мерзавцем, но… такая ужасная участь! Кто заслужил такое? Это просто дико, в конце концов! Кому могло даже в голову придти…
Макс пожимает плечами:
— Мало ли у зла причин? Зависть, похоть, корыстолюбие, гнев… Хороший повод порассуждать о корнях зла, между прочим.
— Зло? Оно может соблазнить человека, может привлечь… Но зло не может стать человеком. Только это я знаю. А то, о чем говорили мне эти полицейские…
— Почему-то это напоминает мне наш разговор про воображаемый круг. Помнишь?
— Круг, очертивший мою жизнь. Будто прочерченный магическим мелом. И взаимодействие с людьми за пределами этого круга, будто через прозрачный барьер…
— Если бы только ты заставлял себя иногда переступать через этот круг, Франек!
— Макс, по правде сказать, я и сам не знаю, чего боюсь больше. Того, что если круг будет разомкнут, в прореху хлынет наружная тьма? Или того, что я сам выпущу наружу из этих воображаемых пределов…
— Вот вопрос… — Макс останавливается, выуживает из кармана портсигар. — … ответ на который я и сам хотел бы знать… Сигарету? Хе-хе.
— Твоя шутка приелась. Сигарету? Ты бы еще предложил мне вина!
— Или мяса… Или чая! Или… шоколада?!
— Ох, да ну тебя, Макс.
Скованные льдом извилистые брусчатые улочки. Изломанные руки-ветви парковых деревьев. Припорошенные снегом кровли и острые соборные шпили. Тусклые огоньки окон.
Город будто ждет.
Город застыл в ожидании пира. И если я остановлюсь теперь — пира не будет.
Я должен быть здесь, в ночи, оставаясь бдящим.
Когда начинается пир — появляюсь я.
Там где маски и безумные чумные пляски — там я.
Но иногда нет.
Потому что я должен оставаться во тьме. Бдящим.
Смотреть, наблюдать, бежать, лететь, дышать, спать… Нет, я не могу спать.
Вы спите. Я бодрствую.
Я не сплю. Я не моргаю.
Я птица? Зверь? Нет, я насекомое с тысячью ног и тысячью жал.
Я жук.
Жук ли?
Да. Я человек-насекомое. Я Чарли Криторз.
В коридоре страховой конторы Франека перехватывает Гутфрейнд, его коллега по отделу. Атлетически сложенный, безукоризненно одетый, с превосходными белыми зубами. Типаж «завидный жених», успешно используемый в газетных рекламах.
— Эй, Франек, слышал новый анекдот?! Медведь идет по лесу, вдруг видит…
На том конце коридора возникает массивная туша господина Маржака, начальника отдела.
Гутфрейнд замолкает на полуслове. Будто даже становится меньше ростом.
Маржак, жестом одновременно благосклонным, угрожающим и величественным указывает на них пальцем поочередно, затем сгибает его и манит, мол, вы оба, ко мне в кабинет.
Пока подчиненные с постными и почтительными лицами ждут напротив стола, Маржак нацепляет очки на мясистый пористый нос, слюнявит палец. Шелестит страницами ведомости. Берет одну канцелярскую папку, раскрывает, пробегает взглядом. Закрывает. Кладет поверх нее другую. Раскрывает, листает, рассматривает. Закрывает.
Наконец, начальник изрекает сквозь занавесь обвислых моржовых усов:
— Гутфрейнд, что там у вас с этим, как бишь его, Прейслером? Он что там, опять угрожает судом?
— Господин Маржак, этот Прейслер, он совершенно ополоумел, по правде говоря! Я прямо и не знал, как от него отделаться. То есть, я хочу сказать, с ним произошло страшное горе. Да. Но мы — мы всего лишь страховое общество, в конце концов! Это ведь не мы его запихивали в этот прокатный пресс! Верно ведь, Франек?
— Честно говоря, не знаю, о чем идет речь.
— Ну да, — пыхтит Маржак. — Ну да… Разумеется, работа вас совсем не занимает, Франек.
Страница 2 из 8
