Выстуженный декабрьскими заморозками, продуваемый северными ветрами, город укутался снегом, как ватным одеялом. Город укрылся мраком, как шерстяным покрывалом. Город спит. Улицы его пустынны и безмолвны. Ледяной ветер и хороводы снежной крупы правят бал на изогнутых брусчатых улочках.
Добавить в моё избранное
25 мин, 20 сек 16207
А главная кошмарная составляющая — Некто с ржавым гарпуном. Фелиция, ведь он, похоже, всерьез собирался убить меня!
— Послушай, мы во всем этом разберемся! Я с тобой, Франек. Я здесь. Волнения и тревоги позади!
— Если бы, — качает головой Франек, указывая ей за спину.
— Вот вы где! — голосит Макс.
Прическа и одежда его, по обыкновению, в беспорядке. А голос гремит сотней литавр, приковывая к столику Франека взгляды всех посетителей кафе.
С Максом вялый молодой человек с длинными нечистыми волосами, в свободной артистической блузе и бархатном берете. Под мышкой у него внушительных размеров папка. На лице его скучающе-унылая гримаса.
— Познакомьтесь, друзья! — громыхает Макс. — Это Штирски, книжный график! Я буквально только что рассказывал ему о работах Франека, и он очень заинтересован… Верно, Штирски?
Все с тем же вяло-обреченным выражением на мучного цвета лице, Штирски кивает.
— Для того чтобы тебя иллюстрировали, — с бледной улыбкой говорит Франек, обменявшись рукопожатиями. — Надо ведь, чтобы тебя начали издавать…
— Ерунда это все! — бодро вещает Макс, занимая место за столом, машет официанту. — Главное тебе держаться подальше от таких прощелыг, как Коблига! Царствие ему небесное… Верно я говорю?
— Верно, Макс, — вяло подтверждает Штирски, пытаясь пристроить папку под стулом.
Под окнами Франека играет шарманка. Монотонная, заунывная мелодия вплетается в симфонию всех тех звуков, что обычно так мешают сосредоточиться — обрывки разговоров, шарканье, кашель, звон посуды, шорохи. Шарманка ноет, перекрывая все.
Полчаса мучительной борьбы с самим собой, хождений по комнате взад и вперед, сотрясаний рук в безмолвном трагическом жесте и… Франек спускается вниз.
На шарманщике поношенный черный котелок, нечистые белые перчатки и черный костюм, расшитый галунами, изображающими голые ребра и мослы. Лицо его замотано белой тряпицей, являя образ из забытых снов — данс-макабр, танцующий скелет.
Франек кладет на крышку шарманки несколько монет:
— Скажите, этого вам хватит?!
Шарманщик прекращает играть. Молча пялится сквозь прорехи импровизированной маски.
— Я хочу сказать, этого хватит, чтобы вы откатили ваш инструмент ну… куда-нибудь подальше? И продолжали играть уже там?
— Вы что же, не узнаете меня? — скрипит незнакомый голос из-под тряпицы.
Франек не знает, что ответить.
— Что вы молчите, Гутфрейнд?
— Позвольте, но я не…
— Вы же не будете теперь отрицать, что вы Гутфрейнд?
— Но, собственно, я не…
— Вы работаете в конторе по страхованию несчастных случаев?
— Да.
— Расследование дел, связанных с травматизмом на производстве?
— Все верно, но я не…
— Из-за вас я потерял свою работу.
Проскрипев это каким-то преувеличенно дружелюбным, доверительным тоном, незнакомец удаляется. Скрипя колесами, неспешно катит свою облепленную лимонадными этикетками шарманку мимо Франека. Не удостоив его прощальным взглядом, медленно следует к повороту улицы и скрывается за ним.
Скованные судорогой изогнутые худые пальцы. Изломанные сколиозом и радикулитом спины. Припорошенные сигаретным пеплом клавиши пишущих машинок. Тусклые глаза, покрасневшие от бессонных ночей.
Писатели будто ждут.
Писатели застыли в ожидании моего прихода. И если я не остановлюсь теперь — они дождутся.
Я должен быть здесь, в ночи, оставаясь бдящим.
Когда писатели выходят за меловой круг — появляюсь я.
Там где буквы и шелест пожелтевших страниц — там я.
Но иногда нет.
Потому что я должен оставаться во тьме. Бдящим.
Искать, преследовать, следить, находить…
Нет, сегодня я не усну.
Писатели спят. Я бодрствую.
Захваленные, затисканные и зацелованные толпами поклонниц. Осыпанные лепестками роз, увенчанные лавровыми венцами. Сегодня Смерть подарит вам свой поцелуй.
Сегодня стрелка моего Компаса Талантов — острия моего гарпуна — укажет на вас.
Я человек-критика. Я человек-цензура. Я Чарли Криторз.
Сегодняшней ночью я хочу спросить только одно:
— Кто твой любимый писатель?
— Ну и запашок тут, прямо говоря…
— Как на скотобойне.
— Ты сам ему сообщишь? — дергает щекой Гольц. — Вы вроде подружились, а?
— Да брось, — Ружичков поддергивает форменные бриджи, присаживается на корточки. — Ты же его видел… Перепуган до чертиков. Сначала редактор. Потом это наше представление…
— А неплохой был план.
— Главное, что он сработал.
— Но ты ошибся с главным фигурантом.
— Ты только взгляни… Он в нем такой туннель проделал, что можно паровоз пропустить.
Гольц морщится, зажав в зубах сигарету, присаживается рядом с сослуживцем:
— Да-а-а уж…
— Послушай, мы во всем этом разберемся! Я с тобой, Франек. Я здесь. Волнения и тревоги позади!
— Если бы, — качает головой Франек, указывая ей за спину.
— Вот вы где! — голосит Макс.
Прическа и одежда его, по обыкновению, в беспорядке. А голос гремит сотней литавр, приковывая к столику Франека взгляды всех посетителей кафе.
С Максом вялый молодой человек с длинными нечистыми волосами, в свободной артистической блузе и бархатном берете. Под мышкой у него внушительных размеров папка. На лице его скучающе-унылая гримаса.
— Познакомьтесь, друзья! — громыхает Макс. — Это Штирски, книжный график! Я буквально только что рассказывал ему о работах Франека, и он очень заинтересован… Верно, Штирски?
Все с тем же вяло-обреченным выражением на мучного цвета лице, Штирски кивает.
— Для того чтобы тебя иллюстрировали, — с бледной улыбкой говорит Франек, обменявшись рукопожатиями. — Надо ведь, чтобы тебя начали издавать…
— Ерунда это все! — бодро вещает Макс, занимая место за столом, машет официанту. — Главное тебе держаться подальше от таких прощелыг, как Коблига! Царствие ему небесное… Верно я говорю?
— Верно, Макс, — вяло подтверждает Штирски, пытаясь пристроить папку под стулом.
Под окнами Франека играет шарманка. Монотонная, заунывная мелодия вплетается в симфонию всех тех звуков, что обычно так мешают сосредоточиться — обрывки разговоров, шарканье, кашель, звон посуды, шорохи. Шарманка ноет, перекрывая все.
Полчаса мучительной борьбы с самим собой, хождений по комнате взад и вперед, сотрясаний рук в безмолвном трагическом жесте и… Франек спускается вниз.
На шарманщике поношенный черный котелок, нечистые белые перчатки и черный костюм, расшитый галунами, изображающими голые ребра и мослы. Лицо его замотано белой тряпицей, являя образ из забытых снов — данс-макабр, танцующий скелет.
Франек кладет на крышку шарманки несколько монет:
— Скажите, этого вам хватит?!
Шарманщик прекращает играть. Молча пялится сквозь прорехи импровизированной маски.
— Я хочу сказать, этого хватит, чтобы вы откатили ваш инструмент ну… куда-нибудь подальше? И продолжали играть уже там?
— Вы что же, не узнаете меня? — скрипит незнакомый голос из-под тряпицы.
Франек не знает, что ответить.
— Что вы молчите, Гутфрейнд?
— Позвольте, но я не…
— Вы же не будете теперь отрицать, что вы Гутфрейнд?
— Но, собственно, я не…
— Вы работаете в конторе по страхованию несчастных случаев?
— Да.
— Расследование дел, связанных с травматизмом на производстве?
— Все верно, но я не…
— Из-за вас я потерял свою работу.
Проскрипев это каким-то преувеличенно дружелюбным, доверительным тоном, незнакомец удаляется. Скрипя колесами, неспешно катит свою облепленную лимонадными этикетками шарманку мимо Франека. Не удостоив его прощальным взглядом, медленно следует к повороту улицы и скрывается за ним.
Скованные судорогой изогнутые худые пальцы. Изломанные сколиозом и радикулитом спины. Припорошенные сигаретным пеплом клавиши пишущих машинок. Тусклые глаза, покрасневшие от бессонных ночей.
Писатели будто ждут.
Писатели застыли в ожидании моего прихода. И если я не остановлюсь теперь — они дождутся.
Я должен быть здесь, в ночи, оставаясь бдящим.
Когда писатели выходят за меловой круг — появляюсь я.
Там где буквы и шелест пожелтевших страниц — там я.
Но иногда нет.
Потому что я должен оставаться во тьме. Бдящим.
Искать, преследовать, следить, находить…
Нет, сегодня я не усну.
Писатели спят. Я бодрствую.
Захваленные, затисканные и зацелованные толпами поклонниц. Осыпанные лепестками роз, увенчанные лавровыми венцами. Сегодня Смерть подарит вам свой поцелуй.
Сегодня стрелка моего Компаса Талантов — острия моего гарпуна — укажет на вас.
Я человек-критика. Я человек-цензура. Я Чарли Криторз.
Сегодняшней ночью я хочу спросить только одно:
— Кто твой любимый писатель?
— Ну и запашок тут, прямо говоря…
— Как на скотобойне.
— Ты сам ему сообщишь? — дергает щекой Гольц. — Вы вроде подружились, а?
— Да брось, — Ружичков поддергивает форменные бриджи, присаживается на корточки. — Ты же его видел… Перепуган до чертиков. Сначала редактор. Потом это наше представление…
— А неплохой был план.
— Главное, что он сработал.
— Но ты ошибся с главным фигурантом.
— Ты только взгляни… Он в нем такой туннель проделал, что можно паровоз пропустить.
Гольц морщится, зажав в зубах сигарету, присаживается рядом с сослуживцем:
— Да-а-а уж…
Страница 5 из 8
