Выстуженный декабрьскими заморозками, продуваемый северными ветрами, город укутался снегом, как ватным одеялом. Город укрылся мраком, как шерстяным покрывалом. Город спит. Улицы его пустынны и безмолвны. Ледяной ветер и хороводы снежной крупы правят бал на изогнутых брусчатых улочках.
Добавить в моё избранное
25 мин, 20 сек 16208
наша запасная версия, похоже, превратилась в основную? Все явно крутится вокруг одного человечка. Хотя он об этом, вероятно, и не подозревает. Ох уж мне эти творцы…
Они сидят на корточках рядом с телом массивного мужчины с встопорщенными моржовыми усами. Его маленькие глазки остекленели в выражении запредельного ужаса.
— Дамочка-с-косой так и крутится вокруг нашего Франека? Кем ему приходился этот жирдяй?
— Его непосредственный начальник. Господин Маржак. Очень ответственный, судя по личному делу, был сотрудник. Засиделся вот допоздна, по своему обыкновению… Тут-то за ним и пришла безносая. Прям на рабочем месте. Не завидная ли доля, коллега?
— Круг сужается, коллега, круг сужается.
— Так ты сам сообщишь ему? Или оставим это газетчикам?
— Та парочка агентов, что я к нему приставил, доложили мне час назад, что он сегодня опять на вечере у этого своего приятеля, театрала… Как его…
— Блума?
— У него.
— Ненавижу гребаных театралов, прямо говоря!
— Поедем к нему? Понаблюдаем. Все это началось с вечеринки у Блума… Как знать, вдруг наш убийца решит все там же и закончить? К примеру, сегодня…
— Схватываешь на лету, сынок. Я, кажется, вырастил себе достойную смену.
— Брось заливать, напарник. Или ты всерьез собрался дожить до пенсии, хе-хе-хе… Эй, вы двое! Скажите трупоедам, что могут забирать клиента. Осмотрите тут все хорошенько. А нам сегодня надо заскочить по еще одному адресу.
Блум, известный всему городу сумасброд, библиофил и театрал, радушно встречает гостей у ворот своего особняка. Это худощавый остроносый господин с моноклем, в алом шелковом халате поверх костюма и бархатной феске с кисточкой.
Круг присутствующих достаточно узок, чтобы за вечер удалось уделить внимание увлечению каждого — будь то разыгранные по ролям короткие скетчи, бодрящие как бенедиктин, или свежеиспеченные отрывки повестей, или конфетная россыпь стихов или расставленные по стульям холсты, на иных из которых даже не успела просохнуть краска.
Но круг этот слишком широк для человека, что привык еженощно запираться в своей комнатке от мира и от людей, писать запутанные истории, вновь и вновь путешествуя за зыбкую границу реальности.
Франек сидит в углу в глубоком кресле, вдали от литературных диспутов, неиссякаемой канонады шуток и неисчерпаемой чаши с пуншем. Поближе к потрескивающим в камине поленьям.
Его не назвать душой компании. Но оставаться одному в такой вечер — это слишком.
Сегодня у Блума присутствует практически весь круг его знакомых. Даже увязавшийся из любопытства Гутфрейнд. Анекдоты его имеют большой успех. Макс обменивается остротами с Фелицией. Та хохочет, далеко запрокидывая голову. Штирски, по-прежнему в бархатном берете и блузе, вяло поедает кусок фруктового торта.
Франек думает про пределы магического круга. Способны ли они вместить тех, кто находится в комнате? Защитить от Зла, что разгуливает рука об руку с метелью во мраке за окном? Не успели ли крупицы, зерна этого Зла, уже проникнуть сюда?
Вместе с блеском каминного пламени в глазах Франека возникает застывшая Конструкция, где решены все вопросы, сказаны все «да» и«нет». Нелепо и бессмысленно бояться или пытаться бежать. И все, по большому счету, лишено смысла.
И это отчаяние, что гложет, пополам рвет душу… Именно оно вселяет уверенность. Предчувствие Большой Беды, надвигающейся из-за горизонта. Оно помогает определить свою настоящую цель.
Франек встает из кресла и отправляется туда, где вокруг пуншевой чаши вращаются разговоры и жизнь.
— Фелиция, нам надо поговорить… И, если это возможно, наедине.
— Так давай, теперь спрыгивай…
— Ух! Что у него тут растет? Мне что-то впилось…
— Это шиповник. Хотя… Попробуй разберись в эдакой темени!
— Никаких фонарей! Рано… Я, прямо говоря, весь в этом снегу, зар-р-раза…
— Надеюсь, у этого Блума нет сторожевых собак? Еще не хватало, чтобы какая-нибудь псина отхватила мне кусок задницы посреди этого бельведера.
— Куда хуже, Ружичков, когда какая-нибудь псина отхватывает кусок твоего сердца. И сбегает с гребаным акробатом за границу!
— Да забудь про нее, Гольц! Сколько можно… И, по правде сказать, она мне никогда особо не нравилась.
— Это после всех тех комплиментов, которые ты ей говорил? Ох уж она от них, помню, таяла!
— Просто светский этикет, Гольц, ничего больше. Если помнишь, я получил изрядное образование.
— Ну да, гребаный умник… Ы-ых! Что за…
— Эй, ты куда это? Давай-ка вставай, сейчас… Ага, я тяну-тяну…
— Споткнулся, зар-р-раза… Даже не знаю, тут какая-то… Коробка что ли…
— Вроде как рычаг торчит? Я крутану?
Заунывная мелодия шарманки разносится над погруженным в зимнюю дремоту садом Блумовского особняка.
Они сидят на корточках рядом с телом массивного мужчины с встопорщенными моржовыми усами. Его маленькие глазки остекленели в выражении запредельного ужаса.
— Дамочка-с-косой так и крутится вокруг нашего Франека? Кем ему приходился этот жирдяй?
— Его непосредственный начальник. Господин Маржак. Очень ответственный, судя по личному делу, был сотрудник. Засиделся вот допоздна, по своему обыкновению… Тут-то за ним и пришла безносая. Прям на рабочем месте. Не завидная ли доля, коллега?
— Круг сужается, коллега, круг сужается.
— Так ты сам сообщишь ему? Или оставим это газетчикам?
— Та парочка агентов, что я к нему приставил, доложили мне час назад, что он сегодня опять на вечере у этого своего приятеля, театрала… Как его…
— Блума?
— У него.
— Ненавижу гребаных театралов, прямо говоря!
— Поедем к нему? Понаблюдаем. Все это началось с вечеринки у Блума… Как знать, вдруг наш убийца решит все там же и закончить? К примеру, сегодня…
— Схватываешь на лету, сынок. Я, кажется, вырастил себе достойную смену.
— Брось заливать, напарник. Или ты всерьез собрался дожить до пенсии, хе-хе-хе… Эй, вы двое! Скажите трупоедам, что могут забирать клиента. Осмотрите тут все хорошенько. А нам сегодня надо заскочить по еще одному адресу.
Блум, известный всему городу сумасброд, библиофил и театрал, радушно встречает гостей у ворот своего особняка. Это худощавый остроносый господин с моноклем, в алом шелковом халате поверх костюма и бархатной феске с кисточкой.
Круг присутствующих достаточно узок, чтобы за вечер удалось уделить внимание увлечению каждого — будь то разыгранные по ролям короткие скетчи, бодрящие как бенедиктин, или свежеиспеченные отрывки повестей, или конфетная россыпь стихов или расставленные по стульям холсты, на иных из которых даже не успела просохнуть краска.
Но круг этот слишком широк для человека, что привык еженощно запираться в своей комнатке от мира и от людей, писать запутанные истории, вновь и вновь путешествуя за зыбкую границу реальности.
Франек сидит в углу в глубоком кресле, вдали от литературных диспутов, неиссякаемой канонады шуток и неисчерпаемой чаши с пуншем. Поближе к потрескивающим в камине поленьям.
Его не назвать душой компании. Но оставаться одному в такой вечер — это слишком.
Сегодня у Блума присутствует практически весь круг его знакомых. Даже увязавшийся из любопытства Гутфрейнд. Анекдоты его имеют большой успех. Макс обменивается остротами с Фелицией. Та хохочет, далеко запрокидывая голову. Штирски, по-прежнему в бархатном берете и блузе, вяло поедает кусок фруктового торта.
Франек думает про пределы магического круга. Способны ли они вместить тех, кто находится в комнате? Защитить от Зла, что разгуливает рука об руку с метелью во мраке за окном? Не успели ли крупицы, зерна этого Зла, уже проникнуть сюда?
Вместе с блеском каминного пламени в глазах Франека возникает застывшая Конструкция, где решены все вопросы, сказаны все «да» и«нет». Нелепо и бессмысленно бояться или пытаться бежать. И все, по большому счету, лишено смысла.
И это отчаяние, что гложет, пополам рвет душу… Именно оно вселяет уверенность. Предчувствие Большой Беды, надвигающейся из-за горизонта. Оно помогает определить свою настоящую цель.
Франек встает из кресла и отправляется туда, где вокруг пуншевой чаши вращаются разговоры и жизнь.
— Фелиция, нам надо поговорить… И, если это возможно, наедине.
— Так давай, теперь спрыгивай…
— Ух! Что у него тут растет? Мне что-то впилось…
— Это шиповник. Хотя… Попробуй разберись в эдакой темени!
— Никаких фонарей! Рано… Я, прямо говоря, весь в этом снегу, зар-р-раза…
— Надеюсь, у этого Блума нет сторожевых собак? Еще не хватало, чтобы какая-нибудь псина отхватила мне кусок задницы посреди этого бельведера.
— Куда хуже, Ружичков, когда какая-нибудь псина отхватывает кусок твоего сердца. И сбегает с гребаным акробатом за границу!
— Да забудь про нее, Гольц! Сколько можно… И, по правде сказать, она мне никогда особо не нравилась.
— Это после всех тех комплиментов, которые ты ей говорил? Ох уж она от них, помню, таяла!
— Просто светский этикет, Гольц, ничего больше. Если помнишь, я получил изрядное образование.
— Ну да, гребаный умник… Ы-ых! Что за…
— Эй, ты куда это? Давай-ка вставай, сейчас… Ага, я тяну-тяну…
— Споткнулся, зар-р-раза… Даже не знаю, тут какая-то… Коробка что ли…
— Вроде как рычаг торчит? Я крутану?
Заунывная мелодия шарманки разносится над погруженным в зимнюю дремоту садом Блумовского особняка.
Страница 6 из 8
