Дольмен

Только это я сейчас и мог себе позволить — ритуал, который я собирался провести требовал строгого поста. Затем я достал из сумки нож с длинным узким лезвием и черной ручкой, на которой были вырезаны магические письмена. Бормоча себе под нос заклинания, я стал чертить перед костром большой круг против часовой стрелки. Закончив с этим я вступил внутрь и поочередно, поворачиваясь в разные стороны света, призвал Нергала, Молоха, Левиафана и Мелек-Тауса. Затем я достал из сумки большой сложенный вчетверо белый лист бумаги и разложил его перед костром. С величайшей осторожностью я вынул из кармана колбу с наркотиком и высыпал на листе три дорожки, как если бы я собирался нюхать кокаин. Одна из дорожек получилась совсем маленькой, вторая побольше и третья — самой длинной. Встав лицом к северу, я громко прочитал заклинание, после чего упал на колени и, зажав одну ноздрю, резко втянул в себя самую маленькую дорожку. Моя голова тут же сильно закружилась, в глазах потемнело, пред ними поплыли разноцветные круги. Окружающие предметы потеряли четкость, все поплыло и я неловко завалился на бок. В голове что-то глухо ухнуло, я вздрогнул и провалился во мрак.

… Очнулся, я все на той же поляне возле ручья. Во всем теле было ощущение какой-то необыкновенной легкости, мне казалось, что достаточно даже слабого толчка, чтобы я поднялся в воздух. Бросив беглый взгляд на руки, я увидел, что они стали полупрозрачными. Я понял, что мой первый опыт удался — в образе бесплотного духа я перенесся в далекое прошлое.

Местность вокруг сильно переменилось. Поляна расширилась в несколько раз — лес отступил, вокруг меня виднелись возделанные поля. Сейчас впрочем, они были вытоптаны и разорены. У самой кромки леса догорала небольшая деревушка, среди развалин которой лежали трупы и вода в ручье стала красной от крови. На окраине деревушке стоял дольмен, бывший сейчас в большей сохранности, из чего я заключил, что и впрямь попал в глубокое прошлое. Возле него сгрудилась кучка смуглых мужчин и женщин, за юбки которых цеплялись плачущие дети. В них я без труда признал адыгов. А рядом на невысоких конях гарцевали надменные победители — коренастые всадники с узкими, словно щелочки глазами и желтой кожей. Их было, чуть ли не в десять раз больше, чем их противников, к тому же за деревьями то появлялись, то исчезали все новые узкоглазые всадники. Все небо было в дыму — видно где-то за лесом были и другие деревни уничтоженные захватчиками.

Я понял, что я вижу набег татарской орды — либо времен Батыя и Сабудая, либо более поздний. Может быть это был набег крымских татар, хотя я в этом сомневался-даже по той небольшой части войска, которую я видел было видно, что речь идет о действительно огромной мощи, несопоставимой с силами цепного пса оттоманской империи. Глядя на богато разукрашенные одежды некоторых из всадников, на то как четко и выверено они гарцуют на своих конях, я понял, что имею дело с силами некой действительно могущественной державы времен Золотой Орды или еще более ранних времен — когда империя созданная Чингиз-ханом еще не была развалена его недостойными потомками.

Неожиданно я увидел, как до этого светившиеся жестокой радостью лица монголов вдруг приобрели тревожное выражение. Они взялись за удила коней, заставляя их почтительно расступаться перед кем-то, кто выезжал на стройном черном жеребце, поднимаясь к пленным. Я впился глазами в лицо этого человека, в надежде угадать, кто из великих монгольских завоевателей предстал передо мной.

Предводитель орды был в доспехах и островерхом шлеме. Талию стягивал пояс, на котором был очень простой символ — три черных кружка соединенных в форме треугольника. Я знал, что означает этот символ и чуть не задохнулся от восторга — это был герб Тамерлана, Хромого Тимура, последнего из великих монгольских завоевателей заставивших мир вновь вспомнить о временах Чингиз-хана. Сейчас Железный Хромец сверху вниз смотрел на пленников, с трепетом ожидавших своей участи. Во взгляде великого эмира не было ни гнева, ни сострадания, ни даже презрения — он смотрел на адыгов как на пустое место. Это был взгляд человека привыкшего, не моргнув глазом отправлять на смерть тысячи людей и тут же забывать об этом.

Тамерлан, не глядя, протянул руку, в которую один из его приближенных угодливо вложил кривую саблю, с рукоятью украшенной золотом и драгоценными камнями. Завоеватель задумчиво взял ее, провел пальцем, проверяя остроту лезвия и вдруг, почти без замаха, опустил клинок на шею ближайшего адыга. Отрубленная голова, разбрызгивая кровь, покатилась по земле и остановилась у подножия дольмена.

Эмир тронул поводья и, больше не глядя на пленных, стал съезжать с горы. Воины почтительно расступались перед ним опасаясь даже краешком одежд, задеть грозного владыку. На место эмира тут же заступил один из его воинов. Вынув саблю из ножен, монгол подъехал к одному из пленников и молча махнул саблей. Один за другим проезжали нукеры Тимура и обезглавливали своих пленных.